Глава 2. Симптомы

      Путь до школы ощущался проникновением на вражескую территорию, где вокруг была одна опасность и в любой момент Бан Чан мог попасть под обстрел. Воздух, который обычно был наполнен привычными утренними звуками — щебетанием птиц, будничными разговорами, гулом машин, бытовым фоновым шумом из окон — теперь всё это ощущалось как агрессивная, оглушительная атака, как пытка для слухового анализатора. Чан шёл, сгорбившись и вжав голову в плечи, прижимая к ушам наушники, чтобы спрятаться от окружающих раздражителей. В сентябрьский день ему приходилось прятаться за темными очками от солнца, хотя то лишь изредка пробивалось сквозь пелену облаков. Но даже этот приглушённый свет резал глаза, заставляя их слезиться.       Каждый звук врезался в его сознание с болезненной остротой. Скрип тормозов подъезжавшего к остановке автобуса отдавался в его висках пульсовой волной, которая будто бы прорезала его барабанные перепонки. Визг шин на повороте заставил его вздрогнуть и инстинктивно ещё сильнее прижать руками наушники к голове. Беззаботный хохот группы старшеклассников, проходивших мимо, отдался оглушительным грохотом где-то в затылке, будто его приложили несколько раз резкими, отточенными ударами клюшкой для лакросса. Он чувствовал не просто громкость — по его телу прошлась дрожь от вибрации каждого звука, словно он ощупывал его текстуру, ощущая физически, и это сводило его с ума. Он пытался дышать глубже, но даже запахи атаковали его: терпкий аромат кофе из чьей-то кружки, когда кафе было на противоположной стороне улицы, духи проходящей девушки, которая уже скрылась за поворотом, запах бензина и асфальта — всё это смешивалось в удушливую, тошнотворную смесь.       Но самое страшное творилось у него внутри, в топи его собственного сознания, закрытого от внешнего мира.       Проснулся он этим утром в полной прострации, кошмары и бред довели его до состояния, схожего с перенесённой длительной лихорадкой при болезни. Каждый мускул отдавал ноющей болью при малейшем движении, кости гудели от давления собственного веса, а в голове стоял густой туман. Идти в таком состоянии было испытанием. Слабость во всем теле граничила  с полной беспомощностью, что было абсурдно в сложившихся обстоятельствах  — рана, которая должна причинять проблемы, сама собой словно испарилась, зато вместо руки все остальные органы отдувались по полной.       В голове крутился собственный напуганный образ, который он уловил в зеркале в ванной, смотря на себя и пытаясь уловить хоть какие-то внешние изменения. Но ничего не было. Ни малейшей царапины, ни синяка, ни покраснения. Только бледная, неповрежденная кожа.       Он бы с лёгкостью списал всё на кошмар, в конце концов, на галлюцинации, вызванные шоком, если бы не одно «но». Само его нутро отказывалась забыть произошедшее, каждой клеточкой крича о перенесённой агонии. Когда он, одеваясь, задевал то самое плечо, ему чудилось призрачное эхо той разрывающей боли. Его мышцы помнили судорожное напряжение, а разум — всепоглощающий жар и животный ужас. Его мозг отказывался соединить эти два несовместимых факта: адские мучения, пережитые накануне, и абсолютное отсутствие каких-либо физических свидетельств. Это было невозможно. То, что с ним творилось, нарушало все законы логики и рациональности, и от этого внутренности сковывало леденящим страхом.       У главного входа в школу, стоя у широкой каменной лестницы, его уже поджидал Хан. Лицо друга явно выражало обеспокоенность, а пальцы нервно теребили лямку рюкзака. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Хотя, в принципе, иногда это укладывалось в его обычные дни. — Чан! Наконец-то! — Хан бросился к нему, его голос слегка надорвался от тревожности. — Я всю ночь почти не спал от переживаний, хотел написать, позвонить, но боялся, что разбужу, если ты спишь. Хотя было жутко страшно после того нападения в лесу... Как ты? Покажи плечо, как рана?       Джисон сделал шаг вперед, навстречу другу, и уже протянул руку, чтобы приподнять край куртки Чана. Но тот быстро, даже как-то слишком резко перехватил и одёрнул протянутую руку, словно его ошпарило. Это движение было совсем не похоже на то, как обычно Бан себя вёл, ведь никогда не был недотрогой. И уж точно не брезговал своим лучшим другом. — Все нормально, не нужно так волноваться, — выдохнул он, и его собственный голос прозвучал неестественно хрипло и глухо. Он потупил взгляд, смотря на асфальт под ногами, стараясь скрыть панику, которая подступала к горлу. — Плечо… просто рана. Не такая глубокая, как сначала показалось. Уже почти не болит. Давай об этом потом, ладно? — он попытался сделать свою речь убедительной, но каждое его слово звучало будто вытянутым под давлением. — Сейчас… сейчас не могу.       Хан так и замер с протянутой рукой. Его взгляд, полный растерянности и неподдельной тревоги, скользнул по застывшему, напряженному лицу друга, по темным очкам, скрывающим глаза, по наушникам, висящим на шее, по его фигуре, скованной в зажатой позе. Он видел, что Чан лжёт. С ним явно что-то творилось. Но что — он понять не мог. Хан ценил доверие друга, чтобы сейчас на него давить. — Хорошо, — тихо сказал он, сглотнув комок в горле. — Но только чтобы это «потом» обязательно настало. Обещаешь?       Чан лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и, обогнав друга, устремился в здание школы, в убежище шумных коридоров и классов, где он мог хотя бы попытаться затеряться и скрыть свой страх от человека, который был близок, но которому было так страшно открыться. Ведь даже сам Бан Чан не понимал, что с ним случилось в эту ночь.       Уроки тянулись невыносимо долго, Чану казалось, что секунды превращались в минуты. Он постоянно глядел на часы, и ему казалось, что стрелки издеваются, специально замирая, когда он на них не смотрел. Он даже не всегда осознавал, на каких предметах сидел — он просто на автомате следовал за остальными учениками из кабинета к кабинет, садился на своё место, а дальше всё проходило по одному шаблону: он что-то записывал за учителем, тряс ногой под партой, грыз ручку и пытался пристрелить взглядом часы, которые насмешливо медленно отсекали временные промежутки. Какой-то внутренний стержень Бана постепенно начал ломаться под давлением окружающего и дал трещину, которая быстро разрасталась. Урок химии стал последней каплей.       Сидя вместе с Ханом за одной партой, они проводили очередные банальные опыты, которые были интересны разве что детям. Оба молчали — один держался из последних сил, другой просто наблюдал. Внезапно до Чана донёсся смех двух — девушки и парня. Громко и ясно. Он начал оборачиваться, но в классе все сидели тихо, склонившись над пробирками. Через окошко двери он видел только пустой коридор. Смех и шёпот звучали слишком отчётливо, затем последовали скрип и щелчок — с таким звуком закрывалась дверь в школьном туалете. Дальше он уловил шуршание одежды, томные вздохи и другие пошлые звуки, которые Бан точно не хотел слушать. Тошнота опасливо подступила к горлу, он бросил пробирки, залив их содержимым стол, и молча выбежал из кабинета, не зная, что ему прикрывать руками - уши, нос или рот.       Он ворвался в туалет на втором этаже и ударил по двери закрытой кабинки. Мерзкие звуки тут же прекратились, сменившись вскриком девушки и восклицанием непутёвого кавалера. Парочка стыдливо выбежала, прикрывая свои лица. Чана наконец-то отпустило физически, но в голове совершенно не укладывалось произошедшее. Но об этом думать он сейчас вовсе не собирался.       Через пару минут он вернулся в класс, извинился перед преподавателем и попросил его отпустить с урока, оправдываясь тем, что ему стало плохо и, кажется, он приболел. Бан Чан выглядел так паршиво, что без лишних объяснений учитель его отправил домой и даже не стал ставить прогул, сказав, что поставит ему сразу «B» за работу, так как в принципе тот всегда был старательным учеником, хоть и не блестящим. Не теряя времени, Чан быстро собрал свои вещи и покинул школу, оставив Хана одного отдуваться — к нему уже не были так снисходительны, так что после уроков его оставили убирать класс.

***

      Последующие несколько дней превратились для Чана в нескончаемую пытку. Мир сузился до какофонии сенсорной атаки, за которой он не замечал ничего остального — ни уроков, ни тренировок, ни друзей. В столовой он не мог нормально есть — запах пищи был настолько сильным и отталкивающим, что вызывал рвотные позывы. Хоть сколько-то еды ему удавалось запихнуть в себя только в том случае, если закрывал нос и не дышал. Он слышал шёпот преподавателей из учительской через два кабинета, и его сердце бешено колотилось от каждого резкого звука. Он стал раздражительным, дёргаясь от каждого прикосновения. Дошло всё до того, что спокойный и дружелюбный Бан Чан стал огрызаться на безобидные вопросы. Он видел, как Хан смотрит на него с нарастающим беспокойством, и чувствовал себя последним подлецом, но не мог остановиться. Страх и непонимание раздирали его изнутри.       Как бы Бан ни старался избегать друзей, в среду после уроков Хан перехватил его у шкафчиков. — Всё, хватит. Я больше не могу на это молча смотреть. Что с тобой, Чан? Ты смотришь сквозь людей, не ходишь на тренировки, избегаешь общения. Это из-за того нападения? Мы можем сходить к врачу… — Врач? — горько усмехнулся Чан. Он огляделся — коридор был почти пуст. — Хорошо. Пойдём со мной. Только… приготовься. То, что ты увидишь, тебе точно не понравится.       Он потянул друга за рукав в пустую раздевалку. Запах пота ударил Чана в нос, но он стерпел, стиснув зубы. — Ты помнишь, во что превратилось моё плечо? — тихо спросил он, глядя Хану прямо в глаза. — Как я могу забыть? Там была рваная рана, ты истекал кровью… — Смотри, — Чан быстро расправился с пуговицами рубашки и стянул ткань с плеча.       Хан замер, его глаза расширились от шока, а затем от ужаса. Он вглядывался в гладкую, чистую кожу. Ни царапины. Ни малейшего намёка на шрам. Хан даже не сдержался и провёл рукой по коже, невольно вздрогнув — такая ровная, словно там ничего никогда и не было. — Этого… не может быть, — прошептал он, бледнея. — Я же видел! Я сам тебя перевязывал! Это было всего неделю назад! — Я знаю, — голос Чана дрогнул. — Но это не самое страшное. Я… я всё ощущаю по-другому. Слышу слишком много. Чувствую запахи за километр. Я схожу с ума, Хан.       В этот момент дверь в раздевалку с грохотом распахнулась. На пороге стоял Джейк, их одноклассник. — О, парни, а я вас ищу! Там тренер хочет с командой перетереть планы на… — он замолк, увидев их бледные, испуганные лица и расстёгнутую рубашку Чана. — Эм… всё в порядке? — Да, да, всё хорошо, — поспешно сказал Хан, приходя в себя первым. — Чан сейчас подойдёт, а я как раз уже собираюсь уходить.       Джейк неуверенно кивнул и ретировался. Чан и Хан переглянулись. Это было не то время и не то место для такого разговора. — Сегодня вечером, — твёрдо сказал Хан. — У тебя дома. Мы должны это обсудить. — Сегодня возвращаются родители с Ханной. У нас семейный ужин. — Ладно, тогда завтра. Сразу после уроков. У меня. И никаких отговорок не принимается, понял? — Понял-принял, — с неуверенной, но мягкой улыбкой ответил Бан, впервые за эти дни похлопав Хана дружески по плечу, прежде чем покинуть раздевалку.

***

      Вечер того же дня Чан провёл в нервном напряжении. Его родители и младшая сестра вернулись из поездки, и ужин проходил в обычной, шумной семейной обстановке. Чан сидел, изо всех сил стараясь не выдать своего состояния. Он отодвинул тарелку с так и недоеденной жареной курицей, запах которой был для него невыносим. — С тобой всё в порядке, сынок? — мама посмотрела на него с беспокойством. — Ты какой-то бледный. — Просто устал после тренировок и учёбы, — он попытался улыбнуться, — может, приболел ещё немного, но ничего страшного. — Ага, «устал», — фыркнула его сестра, одиннадцатилетняя Ханна. — Он точно втюрился! В телефоне постоянно стал сидеть! Наверное, с кем-то переписывался,— она хихикнула, легонько пнув брата под столом.       Чан даже не стал спорить, с облегчением ухватившись за это объяснение. — Отстань, Ханни. Взрослые разговаривают.       Ему очень не хотелось обманывать семью, но мысль о том, чтобы рассказать им правду, была ещё страшнее.       Тем временем Хан сидел у себя в комнате, уткнувшись в экран ноутбука. После шокирующего разговора в раздевалке он понял, что они имеют дело с чем-то за гранью рационального. Он начал с простого: «усиленная регенерация», «необъяснимые способности», «сверхчувства». Результаты были скудными.       Тогда он, с замиранием сердца, ввёл в поиск то, о чем боялся думать, но к чему косвенно его привели крупицы единичных статей, написанных приличным языком: «Оборотни Бейкон Хиллс».       Поисковик выдал гору мусора — фанфики, форумы криптозоологов и выдумки подростков. Но среди этого хлама он нашёл несколько сканов старых газетных статей. «Таинственные нападения в лесу: жертвы утверждают о нападении крупного хищника» (10 лет назад). «Исчезновения домашнего скота: виноваты дикие собаки или что-то иное?» (15 лет назад).       И тогда он наткнулся на имя. В небольшой заметке о местном фольклоре, опубликованной в газете лет девять назад, упоминался некий К. Й., мистификатор и краевед, называвший себя громко «хранителем забытых историй Бейкон Хиллс». В статье цитировались его слова: «Наша земля хранит тайны, которые не поддаются рациональному объяснению. Но это относится к тем вещам, которые лучше не ворошить».       Хан сохранил статью, предполагая, что она ещё ему пригодится. Ему предстояло выяснить, кто же скрывался за инициалами К. Й., однако это было не первостепенной задачей. Поэтому, не желая медлить, он взял телефон и написал Чану короткое сообщение: «Нашёл кое-что. Завтра проверю. Держись, дружище. Мы со всем разберёмся».       Ответа он не получил. Чан лежал на мятой постели, прислушиваясь к тому, как по улице проезжали машины за несколько кварталов от его дома, и пытался не сойти с ума от собственного бьющегося сердца. Нарастающая Луна заглядывала своим светом в комнату, падая белым отблеском на пол, и от чего-то на душе у Чана было тревожно до дрожи. Одним резким движением он поднялся с кровати и запахнул шторы, погрузив помещение в полную темноту.

***

      Комната Хана была типичным убежищем американского подростка: заваленный в хаотичном порядке учебниками и журналами стол, захламлённый вещами стул и стены, усеянные постерами. Вечерний свет мягко спускался через окно, окрашивая все, чего касались его косые лучи, в золотистые тона. Бан Чан сидел на краю кровати, сгорбившись, будто стараясь от чего-то или кого-то закрыться. Он нервно теребил край подушки, а его взгляд блуждал по комнате, не фиксируясь подолгу на чем-либо. Он находился будто и здесь, и где-то ещё одновременно.       Хан, напротив, пытался сохранять будничное настроение, делая вид, будто они в очередной раз встретились просто так. Он развернул ноутбук к другу. — Слушай, я, может, и свихнулся, но... это всё слишком странно, чтобы быть совпадением. — Он с нервным смешком пролистал вкладки браузера. — Смотри: «клиническая ликантропия» — состояние, когда человеку кажется, что он может превращаться в волка. Не обязательно думать именно про волка, но бред и галлюцинации... — Ты считаешь, что я псих? — Чан сжал с силой подушку обеими руками. — Не перебивай! — пару нажатий мышкой, и на экране появляется старинное изображение с существом, имеющим звериные черты, но стоящим на двух ногах. — Местные старые байки... Выглядит как сценарий для третьесортного ужастика, я знаю, но ты только послушай.       Брови Бан Чана поползли от удивления наверх, но он внимательно слушал друга, который стал зачитывать с экрана текст, тоном и манерой речи изображая из себя рассказчика легенд: — «...и в ночь полнолуния проклятые обретают звериную сущность, их кожа становится крепкой, зубы острыми, а вместо ногтей отрастают когти...» — Хан фыркнул. — Прямо как в том сериале, что мы смотрели в прошлом году, помнишь? Только там актёры были симпатичнее, чем на этих жутких картинках.       Он ждал, что Чан хотя бы улыбнётся. Но тот лишь неподвижно сидел, а его лицо застыло с нечитаемыми на нем эмоциями. Тишина в комнате становилась слишком долгой и давящей. — Чан? — Хан понизил голос, отодвинув ноутбук. — Я, конечно, шучу, но... твоё плечо. То, что ты рассказываешь про слух и запахи... Это же ненормально. — При чем тут это и твои дурацкие статейки из интернета? — Во-первых, не мои. Во-вторых... — Хан вновь вернулся к экрану, немного пролистал страницу и, найдя нужную строку, зачитал, — ... «человечность в них угасала, даруя взамен ужасную мощь: звериное чутьё, способность к мгновенному исцелению и силу, неведомую людям...» Может, правда есть какая-то... связь? Между этими легендами и тем, что с тобой случилось после того случая в лесу. Как бы дико это ни звучало.       Он произнёс это уже без тени смеха, на полном серьёзе. И это стало последней каплей.       Чан резко отбросил подушку и устремил взгляд на Хана. Его глаза, обычно такие спокойные, пылали подавленной яростью, которая вырвалась из-под контроля. — Хватит! — его обычно ровный голос сорвался на крик, заставив Хана вздрогнуть. — Прекрати нести этот бред! — Но, Чан, я просто пытаюсь понять... — начал было Хан, поднимая руки в защитном жесте. — Понять? — Чан вскочил с кровати. Его тело напряглось и руки сжались в кулаки до побелевших костяшек. — Ты ничего не понимаешь! Ты сидишь тут со своими глупыми сказками и думаешь, что это какая-то игра? Что это круто и загадочно? — Я не думаю, что это круто! Я волнуюсь за тебя! — попытался возразить Хан, тоже вставая. Ему стало впервые так обидно от слов и действий, как ему казалось, одного из самых близких для него людей. — А я тебя не просил! — оглушительным для Хана выстрелом возразил Чан, и в его голосе послышались нотки отчаяния. — Я не просил тебя копаться в этом! Отстань от меня со своим беспокойством и байками с интернета! Со мной всё в порядке, ясно?! Я просто, чёрт возьми, устал. А ты уже разыграл из себя конспиролога!       Он не говорил, а кричал, отрицая очевидное с такой яростью, что это было страшно наблюдать. Он не мог признаться в своём страхе даже самому себе, и единственным выходом стала атака на того, кто только хотел помочь. — Чан, успокойся... — Хан сделал шаг к нему, но тот отпрянул и чуть ли не оттолкнул друга. — Нет! Всё нормально! Просто оставь меня, наконец, в покое!       С этими словами он схватил свой рюкзак, развернулся и вылетел из комнаты. Хан слышал, как его торопливые шаги неслись вниз по лестнице, но не находил в себе сил остановить выведенного из себя Бан Чана. Он лишь вздрогнул, когда внизу хлопнула входная дверь.       Хан так и остался стоять посреди своей комнаты, ошеломлённый и опустошённый. Эхо от криков друга ещё висело в воздухе, контрастируя с привычным уютом и беззаботностью, царившими в этом доме. Он медленно опустился на стул, уставившись в экран ноутбука, где всё так же светилась абсурдная статья про оборотней. Чем глубже Хан погружался в свои мысли, тем менее смешной она становилась. Теперь она казалась зловещей.       Он провёл рукой по лицу. Его лучший друг, самый уравновешенный человек, которого он только знал, минутой назад буквально орал на него чуть ли не в истерике. И абсолютно глупо отрицал то, что они оба видели своими глазами и что в первую очередь пережил в последние дни Бан Чан.       Хан слишком хорошо знал Чана. И в его словах, помимо злости, он смог уловить самый настоящий животный ужас. И впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно. Не от сказок, а от осознания, что его друг, возможно, попал в беду. Только он не хочет признавать проблему, а без этого он не выберется. Хан остался один с этой пугающей тайной, не зная, что ему делать дальше.