наши ошибки [после миссии на лояльность, Мэлон, рефлексия]

      Омега встречает «Нормандию» так же, как и всегда. Громкой музыкой из «Загробной жизни». Пиратами-батарианцами в доках. Красноватым освещением, от которого с непривычки болят глаза. Бесспорно, для подавляющего большинства эта станция была бы весьма специфичным местом для увольнительной. Однако Мордин рад, что дела завели капитана именно сюда: хотя он сам не стал бы тратить время задания новой просьбой, эта остановка дарит ему возможность самостоятельно разобраться с внутренним конфликтом.       Почему-то все, кто мог завладеть его вниманием после времён службы в ГОР, рано или поздно оказывались на Омеге. Омега подарила ему незабываемую встречу с Арией. На Омеге его нашла капитан Шепард со своим исключительным проектом. А теперь в жилых секторах Омеги прячется… он.       Когда немало межзвёздных перелётов назад Мордин получил информацию, что Мэлон похищен, он попросил капитана помочь. Миссия предстала… в неожиданном свете. Похищения не было. Был… сделан выбор. Покидая полуразрушенную кроганскую больницу на Тучанке, Мордин думал: как жаль. Думал, что с Мэлоном они не встретятся больше никогда. И не желал этой встречи. Хотел убить его. Собирался. Был разочарован. Зол. Его лучший ученик. Его коллега и — в мыслях — преемник. Его… друг. Увидеть, до чего Мэлон опустился, было больно. И много позже Мордин не мог отделаться от чувства стыда. Гнев оставил его. Обида улеглась. Тоска сошла на нет. А стыд не исчез ни спустя час, ни спустя месяц.       Шепард говорила ему — и он сам себе твердил, чтобы прекратить отвлекаться — что решение ученика — не ответственность учителя. Мэлон сам выбрал свой путь, Мордин ни разу не дал ему повода усомниться в идеалах; всегда выступал за осторожный подход к полевым тестам и повторял как мантру: «никаких экспериментах на видах, способных считать». Но глубине души профессор не был согласен со своей невиновностью.             Способности на высоте. Схватывает новые знания на лету. Чувствует жизнь. Равно хорошо может поддержать её или отнять. Безупречное досье. Мордин так им гордился. Но какой толк в образованности и отточенных рефлексах, если наставник не смог научить ученика отличать жестокость от милосердия?       Связь между учеником и учителем неразрывна. В каком-то роде священна. В мире саларианцев нет места романтической любви, но есть — желанию оставить что-то после себя. У Мордина нет прямых потомков. Но есть студенты. И если его любимый студент выбрал делать то, что Мэлон делал на Тучанке: резать кроганок наживую, вызывать опухоли использованием непроверенных лекарств, углубляться в науку без единой мысли о последствиях… в таком случае, что Мордину оставалось думать о себе и о своём наследии?       Мордин не привык долго терзаться мыслями. Если проблема отвлекает его от исследований — она требует решения. Он рассудил здраво: буря эмоций поутихла, его будет вести не аффект, а, скорее, рефлексия. Значит, от их встречи не будет никакого вреда.       Отыскать Мэлона он мог бы с закрытыми глазами. Легко и непринуждённо, параллельно с основным проектом, за короткие отрезки времени, освобождавшиеся во время центрифугирования или синтеза тканей. Стоит только правильно попросить у прежних коллег, и ему снова предоставляют доступ к базам данных группы особого реагирования: эта работа никого не отпускает, и он может проследить каждый шаг, предпринятый учеником, чтобы скрыться. Новое имя, стёртые данные в экстранете, сожжённые мосты. Тонкая работа, видна рука специалиста ГОР. Но выполнено несколько небрежно. Он скрывался не от своих бывших коллег. От наёмников, склонных к грубым методам.       Результат поисков… изумляет. Клиника на Омеге. Как иронично. В их прошлую встречу Мордин сам сказал Мэлону: чтобы справиться с травмой, лучше бы он открыл клинику. Но профессор говорил не всерьёз: всего лишь злился, хотел привести себя в пример. Сказать, что он сам открыл клинику: лучше справился с бременем, чем его ученик, что поступил правильно. Признаться, он совсем не ожидал, что Мэлон его послушается и в самом деле отправится на Омегу заниматься медициной.       От этого, когда он находит адрес и идёт к нему, Мордину кажется, что он возвращается в своё прошлое.       Когда Мордин добирается до кабинета главврача, Мэлон встречает его удивлённым взглядом, почти смущённым. И напускной холодностью.       — Профессор. Пришли удостовериться, что я не вернулся к экспериментам? — он скрещивает руки на груди. Белый халат измят. Всегда погружался в работу с головой, мало беспокоясь об изяществе и внешнем облике. — Или всё-таки решили закончить начатое?       Выразительно смотрит на пистолет за поясом Мордина. Тот чуть качает головой.       — Мэлон, — кивок в качестве приветствия, как всегда. — Рад, что вы целы, — выдержать короткую паузу. — Пришёл извиниться.       Его бывший ученик отшатывается. Все эмоции написаны на лице. Шок и даже лёгкий испуг. Похоже, он ожидал чего угодно, только не этого.       — За что? — бормочет Мэлон.       — Не должен был оставлять вас, — голос звучит немного хрипло от горечи его слов.       Можно бесконечно дискутировать об этичности генофага и о границах дозволенного в науке. Но одну свою ошибку Мордин считает неоспоримой. Они вместе совершили самый блистательный прорыв в науке за свои жизни — и самый неоднозначный. И после этого Мордин, глава проекта, просто исчез. Отправился в путешествие, чтобы справиться с непростыми мыслями. Решил: он совладает со своей болью сам, и остальные участники проекта должны поступить так же. Но среди них был тот, кто уважал его больше прочих. Кто его практически боготворил. И ему, блистательной фигуре, неоспоримому авторитету, стоило бы поговорить с молодым впечатлительным учёным. Стоило… позвать его за собой. Ничто, кроме глупого решения профессора, не обрекало ни одного из них на одиночество.       Кто знает, к чему они могли бы прийти вместе?       — Что уж теперь… — растерянно шепчет Мэлон. Нахлынувшие эмоции сорвали с него маску, и какое-то время у Мордина есть возможность читать его настоящего. Испуганного — прошлым и собственной жестокостью. Отчаянно мечтающего хоть раз в жизни убедиться, что его достижения пошли на благо. Смертельно уставшего. Прячущегося. Так же, как давным-давно прятался сам профессор Солус. — Вы делали то, что считали нужным. Да и если бы свихнулись вы, вы точно причинили бы галактическому сообществу больше вреда, чем смог причинить я своими опытами. В этом я не берусь с вами соперничать. Так что, раз уж вы смогли совладать с чувством вины, а я нет — значит, ваш уход был в своём роде услугой Вселенной.       Оба саларианца коротко посмеиваются над этой неловкой шуткой.             — Мэлон, — мягко начинает Мордин, поднося руку к лицу и задумчиво перебирая пальцами в воздухе. Он размышляет, как лучше высказаться: жёстко осудить ученика, как на Тучанке, было бы неэтично, да и он бы не внял; но и соглашаться с ним профессор не собирается. — Мы сделали то, что было правильно. Для нашего вида. Для многих жизней. Были героями. Остаёмся ими. И хотя расхождение интересов нашего народа и кроганов могло вызвать кризис…       Ученик коротко взмахивает рукой, обрывая его, показывая: он не желает слушать.       — Профессор, — говорит Мэлон серьёзно. — Я не сдамся. Я по-прежнему считаю, что мы ошиблись, и что нашу ошибку нужно исправить.       Мордин поджимает губы. Отступает на шаг.       — Не должны это говорить, — он мотает головой, делает два нервных шага в сторону. Короткий взгляд на Мэлона. Лицо, на котором закостенело выражение решительности. Глаза немного прищурены. Надбровные дуги напряжены. Невербальное выражение опасности. Намеренное. Наигранное. Он не убеждён в своей правоте. Просто упрям. — Мэлон. Будьте реалистом. Будьте умнее.       Он останавливается.       — Вы же помните, — он складывает кулак у лица, пряча улыбку. — В прошлый раз я почти вас убил.       Мэлон хмыкает и подбирается, демонстрируя готовность защищаться, но, несомненно, считывает по морщинкам у глаз отсутствие у профессора агрессивных намерений.       — Вы хотели застрелить меня не за мои взгляды, а за мои методы. Я усвоил урок, — пожимает плечами и обводит рукой свой кабинет, обставленный типично по-салариански, слишком светлый для Омеги. — Вы напомнили мне о другой стороне гуманности, и за это я вам благодарен. Когда я начну заново… Работа будет чище. Но я начну. Не вижу смысла отказывать вам в честности, профессор.       Мордин цыкает языком и качает головой, не находясь, что ответить.       — Впрочем, едва ли это случится скоро, — вздыхает Мэлон с очевидным сожалением. — Сейчас у меня не хватит ресурсов… Я скрываюсь. Клан Вейрлок начал на меня охоту после того, как я не справился с лекарством. Цена, предлагаемая за мою голову, неуклонно растёт. Я побаиваюсь даже расширять эту клинику… что уж там поиск лекарства от генофага.       — Догадался, — Мордин кивает. — Найти вас было несложно. Для меня. С моими связями. Думаю, кроганы провозятся дольше. Вы справитесь.       — Несомненно, — шок от встречи и от признания профессора понемногу проходит, и можно отследить, как Мэлон берёт себя в руки: бедром прислоняется к своему столу, равнодушно заглядывает в портативный терминал, читает какой-то отчёт о ходе дел в его клинике. Опять изображает сухое спокойствие и делает вид, что ждёт, пока Мордин уйдёт. Тот медлит, размышляя.       И добавляет спустя несколько секунд тишины:       — Впрочем… Я кое-что сделаю. Пущу их по ложному следу. Очень занят. Решающий момент миссии на носу. Не уделю вашей проблеме много внимания. Сами понимаете. Но найду время упомянуть ваше имя… в нескольких местах, далёких от этого. Об этом разговоре… никто не узнает.       Ученик снова теряет хладнокровие. Несколько раз моргает, искренне — и с потаённой надеждой — интересуется:       — Почему?       Мордин прикрывает глаза на мгновение, погружаясь в тяжёлые мысли. Он не скажет ему. Не скажет, что сам потерял былую уверенность в правильности усовершенствования генофага. Что слова и действия Мэлона на Тучанке заронили в его сердце семена сомнения. Не должен его поощрять: Мэлон, возможно, обретёт мир в своей новой клинике, и это будет лучше, чем если он вернётся назад, в ужас и хаос самостоятельной встречи с последствиями их общей работы.       Мордин утаит свои собственные тревоги, как и должен сделать настоящий наставник, пытаясь помочь ученику, сбившемуся с пути. Впрочем, то, что он собирается ответить, тоже не будет ложью.       — Потому что… Не должен был оставлять вас, — повторяет он слова, с которых начал, которые нёс в сердце с самой Тучанки. — Сейчас вы сделали правильный выбор. Хотя бы в этом… Должен вас поддержать. Выиграть вам время. Вы же за это… Работайте. Трудитесь. Лечите. Чтобы в галактике стало меньше боли.       Подходит на шаг и кладёт ладонь ученику на плечо. Примирительный жест. Ободряющий. Немного менторский. «Я всё ещё считаю вас своим коллегой», — говорит его осторожное прикосновение. Мэлон опускает глаза, но не отстраняется. «Я по-прежнему горд, что учился у вас», — отвечают его сгорбленные плечи и тщательно скрытое уважение во взгляде. Профессор улыбается ученику и произносит вполголоса с безграничной усталостью:       — Мы с вами… и так достаточно её причинили.