Глава 4. Испытание стыдом (часть 1)

*** Прошло три дня. Три дня, в течение которых капельница стала почти рутиной. Арвен являлся в её каюту сам, без медбрата Люкена, с безмолвной эффективностью подключал её к аппарату, который теперь казался менее устрашающим, и оставался рядом, погружённый в свои отчёты, пока лекарство медленно просачивалось в её вену. Доверие, хрупкое, как первый ледок, крепло с каждой такой минутой молчаливого совместного пребывания. Но сегодня всё было иначе. Мысль о том, что сегодня предстоит, висела над Хэлиной с самого утра, тяжёлым, холодным грузом, вытесняя даже слабые проблески спокойствия, которые ей удалось обрести за последние дни. Она не ела, не пила, просто сидела на койке, обхватив колени, и пыталась дышать, но воздух будто застревал в лёгких, густой и невыносимый. Ей казалось, она слышит каждый щелчок, каждый гулкий шаг за дверью, и каждый раз её сердце замирало, а потом начинало бешено колотиться, отдаваясь болью в висках. Когда дверь наконец открылась, и в проёме появился Арвен, всё внутри неё сжалось в один сплошной, болезненный комок страха. Он был в своей белой врачебной форме, и один только её вид заставил Хэлину инстинктивно отодвинуться к стене, вжимаясь в неё спиной. — Хэлина, — его голос был ровным, без намёка на ту мягкость, что появлялась в нём иногда вечерами. Сегодня он был чистым профессионалом. — Пора. Нам предстоит комплексное обследование. — Я… я не могу, — выдохнула она, и её собственный голос прозвучал слабо и жалко. — Доктор… Арвен, пожалуйста. Я чувствую себя лучше. Гораздо лучше. Может, можно… отложить? Он вошёл в каюту и закрыл за собой дверь. Его шаги были бесшумными, но каждый из них отдавался в ней громовым эхом. — Нет, — ответил он просто, и в этом одном слове была вся неумолимость его профессии. — Данные сканера указывают на ряд нарушений, которые требуют визуального и тактильного подтверждения. В том числе в области молочных желёз. Это стандартная процедура. У неё перехватило дыхание. Молочные железы. Он сказал это так спокойно, так буднично. А для неё это означало, что ей придётся раздеться перед ним. Позволить ему смотреть. Позволить ему прикасаться. — Нет, — зашептала она, мотая головой, слёзы уже застилали ей глаза. — Нет, только не это. Пожалуйста. Вы можете просто… дать мне таблетки. Я буду их пить. Я буду делать всё, что вы скажете, только не это. Не надо меня трогать. Он стоял в паре шагов от неё, его лицо было невозмутимым, но в глазах она прочла тень чего-то — может быть, понимания, а может быть, просто усталости от её сопротивления. — Хэлина, медицина не работает по принципу «верю/не верю». Она работает на данных. Мне нужны данные. Ты можешь идти сама, или мне придётся вызвать помощника, чтобы тебя сопроводили. Выбор за тобой. Угроза была произнесена тихо, но она повисла в воздухе, холодная и осязаемая. Мысль о том, что к ней прикоснется кто-то чужой, что её будут вести под руки, как непослушного ребёнка, была почти так же ужасна, как и сам осмотр. Почти. Рыдая, она медленно поднялась с койки. Ноги не слушались, подкашивались. Он не предлагал помощь, лишь наблюдал, давая ей это унижение — унижение собственной слабости — пережить самостоятельно. Дорога до медотсека показалась бесконечным коридором позора. Она шла, уткнувшись взглядом в пол, чувствуя на себе его спокойный, тяжёлый взгляд в спину. Каждый шаг был предательством по отношению к самой себе. В медотсеке пахло стерильной холодностью. Он подвел её к обычной кушетке, а не к тому жуткому креслу с упорами для ног, что вселило в неё крошечную, жалкую надежду. — Сними верхнюю часть одежды, пожалуйста, — сказал он, отходя к столику с инструментами. Повернувшись к ней спиной. Маленькая уступка. Капля милосердия в море её ужаса. Пальцы её не слушались, дрожали, не попадали в застёжки. Она плакала беззвучно, слёзы капали на её дрожащие руки. Кажется, прошла вечность, прежде чем она смогла стянуть с себя блузку и остаться в одном тонком бюстгальтере. Воздух коснулся её кожи мурашками стыда. — И лифчик, — его голос донёсся до неё, всё так же спокойный. Это был последний рубеж. Она замерла, вся сжавшись, пытаясь стать меньше, исчезнуть. Её грудь — это было так интимно, так частно. Она никогда никому не позволяла… даже самой себе она иногда стеснялась смотреть в зеркало. — Хэлина, — он не оборачивался. — Я жду. Это прозвучало как приговор. Она сжала зубы, её тело сотрясали рыдания, и дрожащими пальцами расстегнула застёжку. Ткань ослабла. Она не снимала её, просто сидела, сгорбившись, прижимая руки к груди, как последний щит. — Сними, — повторил он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. Медленно, мучительно медленно, она убрала руки и дала бретелям соскользнуть с плеч. Бюстгальтер упал на колени. Она сидела перед ним полностью обнажённой по пояс, и жгучий стыд заливал её с головы до ног. Она пыталась прикрыться руками, скрестить их на груди, спрятаться. — Руки вдоль тела, — скомандовал он, наконец поворачиваясь. В его руках не было инструментов, только тонкие диагностические перчатки. Его взгляд был чистым, профессиональным, но для неё он был пыткой. Он смотрел. Он видел. Она повиновалась, опустив руки. Её плечи тряслись от слёз. Она зажмурилась, не в силах вынести его взгляд на своей обнажённой коже. — Сейчас я буду проводить пальпацию, — предупредил он. — Сообщи, если будет болезненно. И его пальцы, холодные через тонкий слой латекса, коснулись её кожи. Она вздрогнула, как от удара током, и рванулась назад, но его свободная рука легла ей на плечо, мягко, но неотвратимо прижимая её к месту. — Не двигайся, — сказал он тихо. — Чем быстрее мы это закончим, тем быстрее всё завершится. Его пальцы двигались по её груди методично, безжалостно, прощупывая, надавливая. Он поднимал её руки, проверяя лимфоузлы в подмышечных впадинах, и ей хотелось провалиться сквозь землю от этого унизительного, интимного контакта. Она скулила, как затравленное животное, её тело было одним сплошным напряжённым нервом. Каждое прикосновение было иглой стыда, вонзающейся в самое сердце её девичьей скромности. Она думала, что умрёт прямо здесь, от одного этого ощущения — его холодных, знающих пальцев на её самой сокровенной, неприкосновенной плоти. Он говорил что-то, комментируя свои действия — «уплотнений нет», «лимфоузлы в норме» — но она не слышала, оглушённая собственным страхом и унижением. Весь её мир сузился до этого холодного прикосновения и всепоглощающего желания, чтобы это прекратилось. Наконец, его руки убрались. — Осмотр молочных желёз завершён, — произнёс он, и она почувствовала, как он отходит. — Патологий не выявлено. Одевайся. Она не двигалась, сидя сгорбленная, слёзы капали на её обнажённые колени. Стыд был таким всепоглощающим, что не было сил даже пошевелиться, чтобы прикрыть своё тело. Она чувствовала себя грязной, опозоренной, осквернённой. Это было лишь начало, а она уже была разбита. Он не торопил её. Стоял и ждал, давая ей это жалкое подобие уединения, чтобы собрать осколки своего достоинства. Но она знала — это только первая часть её казни. Впереди было нечто гораздо более страшное.