Чтобы возродиться вновь

Ты — холодная, как сталь, прекрасная, как лед,

В котором гаснут стрелы огня…

В час, когда Луна взойдет, когда твой Бог уснет,

Я знаю, ты услышишь меня…

***

Легкость. Давно Элизабет не ощущала такую легкость, как сейчас. Тело искрилось энергией и силой. Разум был как никогда прежде собран. Казалось, что в этот миг она могла все. И даже больше. — Как ты себя чувствуешь? — голос Владислауса отдавал какой-то незамеченной ранее мелодичностью. Разве голоса могут так резко меняться? — Что-то беспокоит? — Просто превосходно, — мгновенный ответ. И это немного удивляло. В памяти еще оставались воспоминания о недавней слабости. — Даже странно… Она отчетливо запомнила хруст позвонков, прежде чем потерять сознание. «Это ведь не могло быть…?» — Что это было? Ответ не спешил прозвучать. Долгий внимательный взгляд Владислауса вызывал волнение. Точнее его затяжное молчание. Он нахмурился, отчего легкая морщинка на идеально гладкой коже выглядела инородной. Чужой. Мужчина подошел ближе. Сейчас их разделял едва ли метр. В другой раз, это стало бы предметом для шуток, но сейчас что-то внутри подсказывало — это не тот случай. — Что. Это. Было. Владислаус? Она впервые назвала его по имени. В голосе прорезалась несвойственная для неё сталь. Ей требовались ответы. И прямо сейчас. — Обращение. — Какое, к черту, обращение? — каприз или требование, не важно. Она осталась здесь не ради загадок. — Ты ведь хотела услышать ответ на свой вопрос, — раздраженно отозвался мужчина, словно её вопросы были слишком глупыми. — Это было обращение. Чтобы возродиться, ты должна была умереть. Слова упали, как осколки стекла. Возродиться — значит умереть. Она почувствовала, как под кожей стыла кровь, и на миг захотелось рассмеяться. Громко, истерично. Но смех застрял где-то внутри, когда издалека донёсся визг тормозов машины на повороте. И последующие маты злого водителя на зазевавшегося пешехода. Всё звучало пугающе ясно и донельзя громко. «Стоп. Это была машина? Но почему я слышу крики водителя?» — У тебя обострились все органы чувств. Зрение. Обоняние. Вкус. Осязание. Слух. То, что раньше было доступно человеческому организму в ограниченном виде, сейчас усилилось во сто крат. Первое время — это может вызывать диссонанс, но ты привыкнешь со временем. — Но, подожди… Я ведь жива. Я чувствую себя живой. Кто же я тогда? Что я? Их взгляды пересеклись. В янтарном зрачке Цесиуса проскользнула тень неясной эмоции. Сожаления? Или же это был отсвет пламени ближайшей свечи? — Ты вампир, Элизабет. Нервный смешок сорвался с её губ. — Было бы смешной шуткой, если бы сегодня был Хэллоуин. А теперь давай серьезно. — Я предельно серьезен. Ты стала вампиршей. Твой биологический отец был вампиром. До обращения ты была полукровкой. И очень вероятно умерла бы в ближайшее время. Теперь же смерть тебе не страшна. Благодаря мне. — Стой. Погоди-погоди, — взмолилась Элизабет, руки вцепились в волосы. — Нет, этого не может быть. Я ведь живая. Говорю, дышу, у меня бьется сердце… Руки метнулись к груди. Секунда, вторая… Глухая пустота. Там, где должно было биться сердце. — П-почему оно не бьется? Вот сейчас Элизабет стало по-настоящему страшно. Холод. Он разлился изнутри, как чернила упавшие на бумагу, растекаясь по венам, захватывая каждую клетку. Мир словно вывернулся наизнанку — цвета стали ярче, запахи гуще, звуки отчетливее, но в этом новом совершенстве не было ничего человеческого. Только пустота и стылое безмолвие. — Почему?.. — голос сорвался, будто чужой. — Почему оно не бьётся?! Владислаус не двинулся. Только наблюдал. Его глаза — бездонные, спокойные, слишком спокойные — смотрели на неё с тем самым странным смешением жалости и восхищения. Взглядом, что пугал её до дрожи. — Потому что ты перестала быть человеком. Он говорил тихо, но каждое слово било по сознанию. Проникало в самое нутро, острым ножом вырезаясь по телу. Ставя клеймо, после которого она никогда не будет прежней. — Нет… — Элизабет отступила, налетая спиной на колонну, но боли не было. Она бы даже не заметила это, если бы не попала в тупик. — Нет, ты врёшь! Я не просила… я не хотела! — А разве у тебя был выбор? — голос Цесиуса стал твёрже. — Я спас тебе жизнь. Или то, что от неё осталось. Ты была между мирами. Полукровки не доживают до человеческого совершеннолетия. Пусть ты и продержалась дольше остальных, но твоё тело уже погибало. Он сделал шаг ближе. Она только сильнее вжалась в колону в попытке избежать прикосновения тянущейся к ней руки. — Лучше бы я умерла! — крикнула она. Голос сорвался в хрип. — Лучше бы ты дал мне умереть, Владислаус! Мужчина склонил голову. На его губах мелькнула тень улыбки — горькой, усталой. — Ты так говоришь, потому что ещё не поняла, что получила. — Получила? — Элизабет рассмеялась. Хрипло, ломко. Болезненно. — Что я получила, скажи? Проклятье? Бессмертие без души? Или твою жалость? Что я получила? Она шагнула к нему, и на миг ей показалось, что она чувствует тепло. Но нет — только холод его кожи, что сейчас ощущался совершенно по-другому. Нет так как раньше. Этот холод стал теплее. Мягче. — Посмотри на себя, — прошептал он. — Посмотри, кем ты стала. Чем ты стала. Он резко развернул её лицом к зеркалу у стены. Там — пустота. Только комната, свечи, мраморный пол. Но нет её. Нет их. Никакого отражения. Воздух вышел из груди рывком. Пальцы дрожали. Она подняла руку — и не увидела её в отражении. — Нет… нет… — прошептала Элизабет, пятясь. Она с силой зажмурилась, желая развидеть пустоту безжалостного зеркала. — Этого не может быть… Владислаус подошёл вплотную. Его ладонь осторожно коснулась её плеча. — Это — лишь начало, Элизабет. Всё, что ты знала, осталось в прошлом. Люди… солнце… сон… всё это теперь не твоё. Но взамен ты обрела нечто большее. — Боль? — Силу. Он медленно провёл рукой по воздуху. Пламя ближайшей свечи дрогнуло, будто от ветра, и погасло. Потом — ещё одна, и ещё. Комнату заполнила тьма. — Прислушайся, — сказал он. И она услышала. Сердца. Не своё — чужие. Множество. Внизу, за стенами особняка, на улице. Они бились в разных ритмах, складываясь в какофонию жизни, от которой у неё закружилась голова. — Ты чувствуешь их, да? — его голос звучал почти с восхищением. — Каждый удар. Каждый вдох. Теперь ты — часть другого мира. Моего мира. Элизабет стиснула виски. Слишком громко. Слишком много. — Замолчи… — прошептала она. — Замолчи, прошу тебя! Он наклонился к самому уху, и холодное дыхание скользнуло по её коже. Пробуждая внутри неё что-то новое, неизведанное. — Прими это, Элизабет. Прими — или сгоришь между мирами. Она подняла глаза. В них больше не было прежнего страха. Только тьма, в которой едва заметно отражалось пламя единственной оставшейся свечи. — Тогда покажи, — сказала она глухо. — Покажи мне, кем я стала. И Владислаус улыбнулся. На этот раз — по-настоящему.