Инферно. Глава шестая.

«Ад — это не место. Ад — то, что растет внутри нас»

Seven Devils — Florence + The Machine

***

К вечеру коридоры Невермора опустели. Белла закрыла дверь своего кабинета, погасила верхний свет, оставив лишь настольную лампу. Комната погрузилась в спокойный полумрак. Белла достала из своей черной сумки мешочек, в котором были сложены все необходимые для ритуала принадлежности, и прошла в подсобку. Тишина была глухой, как в склепе. На полках стояли стеклянные сосуды с заспиртованными лягушками и мышами, скелет кота, который Белла спрятала внутрь неделями ранее, так как один из учеников проявил чрезмерный интерес и хотел было унести бедного кота, а также старые учебники. Белла остановилась в центре помещения. Воздух в углу подсобки привычно задрожал. Фантом был здесь. Белла разложила вещи на рабочую поверхность — несколько сухих веточек тиса, мел, соль, и тонкую свечу цвета слоновой кости. Она начертила мелом на полу круг, затем — его диагонали, и наконец старательно вписала внутрь латинские слова освобождения. Все это выглядело так, словно ведьма в ночи решила призвать Сатану. Когда последнее слово было дописано, темнота в углу сгустилась. Фантом проявился почти сразу. Сначала — просто силуэт. Потом — очертания плеч и головы. И вот он вышел полностью. Фантом дрожал, словно изображение на старой пленке: мужчина был в костюме, худощавый с непропорционально длинными ногами. Черты его лица плавали, расплывались, затем снова собирались. Но главное бросалось в глаза сразу: шея — синюшная, перетянутая, как у повешенного. Веревочная борозда светилась на призрачной коже. Голова была слегка наклонена вбок. Когда он попытался заговорить, рот открылся широко, но звука не было — только отвратительный хруст, похожий на ломание сухих ветвей. Белла тихо вздохнула. Лицо бывшего преподавателя исказилось, будто он продолжает страдать даже после смерти. Белла поставила свечу на центр пентрограммы. Блеснула зажигалкой. Пламя тянулось вверх черной дымкой. — Я знаю, кто ты, — тихо сказала она. — Питер де Винье, бывший учитель анатомии и медицинской магии. Почему ты все еще здесь? Ты не видишь света? Фантом вздрогнул — словно имя, которое она произнесла, ударило его сильнее любых слов. Он изменился, не ответил на вопросы, и теперь показывал последние моменты своей жизни: как он медленно залезает на стул, нервно оглядывается, словно кто-то стоит за его плечом. Связывает веревку. Пальцы трясутся, но он продолжает. Движения — рваные, механические. Затягивает узел. Надевает петлю. Его губы шевелятся, будто он пытается позвать на помощь, но звука нет. Только одинокая капля слезы стекает по щеке. Белла инстинктивно прижала руки к груди и громко ахнула. Питер шагнул. Стул упал. Его тело дернулось. Снова. И снова. И снова. Но хуже всего было не это. Призрачный Питер смотрел на нее, все также вися на петле, и в его пустых глазах застыло чистое, первобытное отчаяние. Фантом резко схватился за голову, выгнулся, будто пытаясь вырваться из собственных воспоминаний. Из его горла вырвался глухой, высушенный крик. Белла взяла тисовые веточки и провела ими по воздуху. Пламя свечи дрогнуло, тени на стенах вытянулись и закружились. — Тебе не место здесь, — произнесла она. — Ты застрял между мирами. Почему? Фантом выгнулся дугой. Свет свечи стал ярче — но его тень только темнее. Белла резко сжала пальцы, направляя поток магии. Пламя свечи стало белым, ослепительным. Затем она сломала одну из веточек. — Говори. Сейчас же. И фантом… послушался. Его голова медленно повернулась по своей оси. В пустых глазницах вспыхнул слабый, болезненный огонек сознания. Когда он снова встретился с ней лицом, его губы разомкнулись. — М-м… меня… за-с-с… заставили… Белла замерла. Фантом икнул. — Я… не хотел… — голос стал страшно детским, почти дьявольским. — умирать… Тело… не слушалось… Пальцы… сами… вязали узел… Он поднял дрожащие руки — теперь они были не призрачными, а такими же, как были при жизни: в синяках, с содранными костяшками. Глазницы налились кровью. — Будто кто-то… говорил… вместо меня… — он всхлипнул. — Будто… я был… не собой… Веревка на его шее вновь натянулась. Питер дернулся, в последний раз, распадаясь на серый, дрожащий туман. Затем он снова возник в том же месте, начиная свое самоубийство по кругу, словно это была адская карусель. Белла стояла неподвижно. Она уже знала, кто мог заставить взрослого мага — учителя — пойти на смерть, не чувствуя собственное тело. Сирена. Это было убийство. — Питер… я могу помочь. Но только если ты сам хочешь уйти. Фантом дрогнул, словно колебался в принятии решения. Белла шагнула ближе к пентаграмме, не нарушая ее границ. Тисовые ветви в ее руках начали светиться мягким зеленовато-золотым сиянием. — Ты умер в мучениях, — сказала она почти шепотом. — Но твоя душа не обязана мучиться дальше. Позволь мне освободить тебя. Фантом поднял голову. Его лицо будто просветлело. Словно он снова стал собой, хотя бы на мгновение. Он медленно кивнул. Белла провела ветвями по воздуху вокруг фантома, рисуя невидимые символы. Каждый жест — точный, грациозный, как движение хирурга. Пламя свечи вытянулось к потолку. Ветер, которого не должно быть внутри комнаты, закружился по пентаграмме. Соль из центра рассыпалась по всей плоскости круга. — Отпусти боль. Отпусти страх. Отпусти мир живых. Иди туда, где тебе больше не причинят зла. Воздух дрожал. Пентаграмма светилась. И фантом начал подниматься — вверх, к свету. Но прежде чем исчезнуть полностью, Питер наклонился. — Я… не могу сказать… кто сделал это со мной. Та магия… запрещает. Голос… дивный. Лицо… не помню… Белла поднялась, сердце билось глухо, тревожно. Фантом побледнел еще больше — теперь он был почти чистым светом. — Но будь осторожна… коллега… — его силуэт на мгновение стал четким — фигура учителя, каким он был при жизни. — Тот, кто управляет чужой волей… рядом. Он в Неверморе. Не доверяй никому… Н-и-к-о-м-у. Последнее слово словно рассыпалось на тысячу хрупких стекляшек. Пламя свечи вспыхнуло — и погасло. Комната осталась тихой, но стала пустой. Белла закрыла глаза, выдохнула — и почувствовала, как холодный страх медленно поднимается по груди. Потому что впервые за долгое время она поняла: в Неверморе кто-то играет жизнью и смертью. И этот кто-то… совсем рядом.

***

Тем вечером все произошло очень быстро. Девчонка Аддамсов ворвалась в его палату и освободила того маленького электрического чудика. Предположения оказались верными: сосед был одним из Аддамсов. Такая же смесь безумия и самоуверенности. Айзек попытался дотянуться до Венсдей, хотел вцепиться зубами ей в горло, почувствовать, как поддается хрящ, как хлынет горячая кровь… но едва он дотянулся, как весь мир ослепительно вспыхнул — Фестер ударил его током так, что запахло паленной плотью. Он рухнул на пол и завыл. Когда зрение вернулось, их уже не было. Голод ударил с новой силой — пьянящий, безжалостный, сводящий челюсти. Айзек был безумно зол. Он начал рвать цепь. Каждое движение отдавалось треском в костях, но он не останавливался — тянул вперед, к выходу, дергал, бил плечом, пока не услышал долгожданный звук. Гвозди вылетели из стены. Металл цепи упал на пол. Айзек выпрямился. Его позвоночник хрустнул, вытягиваясь в неестественную дугу. В голове барабанило одно: есть, есть, есть. Первые двое охранников сами подставились — выбежали навстречу, а он врезался в них так стремительно, что один успел лишь вдохнуть, прежде чем Айзек вогнал пальцы ему в рот и разорвал щеки до ушей. Второго он впечатал в стену, как мокрое полотенце, и почувствовал, как под ногтями трескается черепная кость. Тепло разлилось по ладоням. Пахло железом, страхом и чем-то сладким. Он стоял над телами — дрожащий, грязный, но довольный — как дитя, нашедшее конфету. Пальцами он выковырнул кусок мягкого, розовато-серого мозга — еще теплого — и сунул в рот, жуя медленно, смакуя, как будто пробует винтажное вино. Текстура была шелковистой, вкус — соленым, плотным, почти пряным. Айзек прикрыл глаза от удовольствия. «Все-таки ничто не сравнится со вкусом мозга… » — подумал Айзек, облизывая пальцы. Зрачки расширились, как у зверя, чуящего новую добычу. Адреналин пылал в венах. У него впереди был весь коридор. И целая больница. Внезапно что-то громко щелкнуло — будто сама больница захлопнулась. По потолку пробежала искра, лампы мигнули и разом вспыхнули ослепительным светом, прежде чем взорваться. Коридор погрузился в темноту, затем в него пролился слабый красный свет от аварийных ламп. Магнитные замки на дверях камер открылись один за другим. И весь Уиллоу Хилл превратился в настоящий ад. Пациенты, со стоном и хрипами, хлынули в коридоры. Кто-то кричал, кто-то смеялся истерично, кто-то полз, оставляя после себя мокрый кровавый след. Охранники пытались организовать оборону — прозвучали первые выстрелы. Айзек поднялся, медленно, как зверь, крадущийся к новой добыче. Больница окрашивалась в кровавые оттенки, и это давало ему странное ощущение уюта. Под ногами у него хлюпала теплая жидкость. Он наклонился, макнул палец в жидкость и облизнул его. Кровь. Много свежей человеческой крови. Зверь взвыл внутри. Он сделал шаг вперед — и вдруг заметил быстро мелькнувшую тень. Что-то маленькое, ловкое, скользнуло по полу и остановилось прямо перед ним. Его рука. Отрубленная тридцать лет назад, живая в прямом смысле этого слова. Пальцы начали плясать, словно пытаясь что-то сказать, и Айзек, потеряв на секунду дар речи, уставился на нее. «Как? Откуда?» — пронеслось в мыслях. — «Ах да… девчонка Гомеса…» — пазл в голове сложился. Он потянулся к руке, но в ту же секунду три выстрела разорвали воздух. Пули пробили его грудь, пронзив гнилую плоть. Айзек зашатался назад, затем медленно обернулся на охранника. — Тупица… — хрипло произнес он. И бросился, забыв о руке. Он схватил мужчину за голову, почувствовал, как под пальцами прогибается черепная коробка, как мозговая ткань давит на внутреннюю сторону кости, готовая прорваться наружу. Одним рывком Айзек вогнал зубы в мягкую, еще живую плоть. Хрустнуло. Теплая субстанция наполнила его рот. Он жадно вылизал остатки мозга, размазывая кровь по подбородку. Он выдохнул с наслаждением и двинулся дальше. По коридору со всех сторон раздавались вопли. Вокруг царил хаос. Пациенты толкали друг друга, пытаясь как можно скорее протиснуться к выходу. Одна женщина с мужчиной в инвалидной коляске юркнули в боковую комнату. Он пошел за ними, медленно, словно наслаждаясь каждой секундой его игры.

***

Темнокожая женщина закричала. Он оборвал ее крик одним движением — и снова кровь, снова сдавленный хрип уходящей жизни, снова нежный, знакомый хруст. Развернувшись, он посмотрел на старика в кресле. На его лице застыл ужас. И не только ужас — узнавание. Измученное, постаревшее лицо. Но черты еще можно было собрать в мозаику… это был Август Стоунхерст собственной персоной. Надо же, какая честь ему сегодня выпала. Айзек улыбнулся — зубасто, криво, почти по-человечески. — Привет… — сказал он. — Старый друг. Последнее, что услышал Август — это хруст его ломающейся шеи и горящий от ужаса собственный писк, затерянный в общем адском шуме.

***

Утро началось слишком тихо. Слишком спокойно — как перед бурей. Белла сидела за своим столом, укутавшись в серый кардиган, и безвольно смотрела в экран ноутбука, стараясь заставить себя допить остывший кофе и доесть завтрак. Ничего не помогало: чувство тревоги вибрировало в груди, как натянутая струна. Джек лежал у ее ног и периодически поднимал голову, слыша топот ног уже проснувшихся студентов в соседних комнатах. Белла включила новости — просто чтобы фоном был человеческий голос. Но уже на первой фразе она почувствовала, как кровь в жилах стынет. — Вчера ночью в Джерико произошла трагедия, — говорила ведущая, молодая мексиканка в коралловой блузке. — В психиатрической клинике «Уиллоу Хилл» случилось крупное техногенное происшествие. По словам полиции, произошел резкий скачок напряжения, вызвавший цепное замыкание. Электроснабжение учреждения полностью отключилось. Белла подалась вперед, глотнув кофе. — Все магнитные двери автоматически разблокировались. Все пациенты… смогли покинуть свои палаты. На фоне показали темный коридор, красные аварийные лампы, мерцающий свет и заблюренные лужи крови — словно кадры из фильма ужасов. — По предварительным данным, погибло пятнадцать человек, ранено — более сорока. Среди погибших — известный психиатр доктор Рейчел Фейрберн, а также Август Стоунхерст, один из старейших пациентов учреждения. Белла подавилась кофе и резко закашляла. Ведущая продолжала: — Также известно о пострадавшей ученице академии «Невермор», Венсдей Аддамс. По свидетельствам, девушка находилась в клинике в момент инцидента. На нее напал один из пациентов. Состояние оценивается как критическое. Врачи борются за ее жизнь в больнице Святого Йозефа. Белла почувствовала, как что-то холодное и тяжелое проваливается внутри. Венсдей. Ребенок Мортиши и Гомеса. Девочка, на крещение которой она не явилась также как и на другие важные события семьи Аддамс. Она машинально стиснула руку на стуле так сильно, что побелели пальцы. — Полиция просит жителей сохранять осторожность. Сбежали двое особо опасных преступников: Тайлер Галпин, Хайд, и мужчина, личность которого установить не удалось. В документах он проходил как… Джон До. На экране возникла фотография названных ранее людей. У Беллы перехватило дыхание. — Если вам известно что-либо об их местонахождении, незамедлительно сообщите в полицию, — завершила ведущая, ровно, но по голосу было слышно, что она предпочла бы говорить о чем угодно, только не об этом. Белла закрыла ноутбук так резко, что Джек поднялся, тревожно ткнувшись носом ей в колено. Она сидела секунду, будто не могла переварить навалившуюся на нее информацию. Потом — встала. Схватила пальто. Телефон. Сумку. Нужно было ехать в больницу, немедленно. Пальцы сами набрали сообщение Мортише: «Я еду в Святого Йозефа. Как только буду на месте — напишу. Сделаю все возможное.» Джек завилял хвостом, готовясь следовать за ней. Подумал, что хозяйка идет с ним на прогулку. — Нет, Джек… — Белла выдохнула, присев к нему и поцеловав его в морду. — Мне нужно уйти по делам. Пес расстроенно заскулил, но подчинился. Белла закрыла дверь за собой и побежала по коридору.