Глава десятая: «Холодный розовый».

Спустя час моего визита к покойнику, поступил звонок от того, от кого ожидать ранее было никак нельзя. Я поднял трубку, и на меня обрушился напористый голос: — Слушай, Рэй, то, что ты написал вчера, — правда? Я ответил достаточно тихо, без лишнего волнения: — Адам, привет. Ты всё же надумал меня разблокировать, хе. Да, это правда. Можешь посмотреть или почитать новости об этом. Там чётко написано — убит Кристофер Фоксуэлл. — Ты так меня подставить решил, да? — Прости, что? — Ты так и не ответил мне тогда, какого там забыл! Вся эта ситуация наводит на мысль о спланированном убийстве. — Ты о чём вообще? — Я не могу говорить по телефону о таких вещах. Давай с тобой встретимся один на один в Тэффлинском лесу, возле станции Аргéно. Без оружия. Завтра же. Часов в семь утра. — Да что вас всех так тянет в такую рань меня вытаскивать? — невежливо выразил я своё возмущение. — Мне плевать на твоё недовольство. Дата, место тебе известны. Не придёшь — знаешь, что будет. — Что же? В трубку донёсся краткий металлический щелчок. — Надеюсь, понял. И Адам закончил звонок. После этого мне пришло сообщение от Мирай. Она предложила прогуляться. В этот момент я понял, что сегодня выходной, ибо так рано в будний день она бы не позвала меня гулять. Я согласился, внутри надеясь, что это поможет мне немного отвлечься от случившегося. Иначе препаршивое настроение перерастёт в депрессию, а такая перспектива мне совсем не в радость. Встреча наша была назначена на час дня у её дома, так что торопиться было некуда. К тому моменту я уже был у себя в квартире. Мои глаза бегали по страницам произведения Суи Исиды, пальцы ловко переворачивали лист за листом, и в один миг в моей голове вновь прозвучал уже вконец надоевший голос, хоть до этого слышал я его и не так часто: «Скажи-ка, Рэй, что ты думаешь о Боге?». На этот крайне странный вопрос я ответил хладнокровно, словно и не услышал его, и просто говорю сам с собой, обсуждая прочитанное: — Зачем тебе, сверхсуществу, мнение такого ничтожества, как я? «Интереса ради». — Засунь себе свой интерес в задницу, если такая имеется. «Ну-ну, не будь таким злым. Конкретно я ничего плохого тебе не сделал». — В этом ты прав. Однако виноват в том, что сейчас происходит. Это ты запустил весь механизм. Он не ответил. Я вздохнул. — Но знаешь, справедливости ради, все мои действия абсолютно не зависят от тебя. Ты не причастен к тому, что следует за моими решениями. Я даже ослушался твоего вчерашнего совета. И давно уже смирился с тем, что просто являюсь частью твоего эксперимента, в котором волен делать все, что сам захочу. Теперь мне просто нужно собрать по осколкам свою прежнюю жизнь. По оставшимся осколкам… «Я рад твоим словам. Значит, всё же планируешь биться до конца». — Да. У меня ещё остались Адам и Мирай. И учёбу могу вскоре возобновить, да и денег подзаработать до той поры. «Тогда я продолжу наблюдать за тобой. Ты намного интереснее Мирай». — К чему это? «Я тут просто задумался, что бы было, если бы Дневник изначально достался тебе?». — Ничего бы не было, — фыркнул я. — Я никогда не вёл дневники, и даже если бы знал о силе этой хрени, то ничего бы не поменял, ибо моя жизнь и так была хороша. «Верно. А как насчёт других? С помощью Дневника можно не только свою жизнь менять. Достаточно просто написать любое своё желание». — В таком случае… я бы пожелал лучшего Мирай. «Что, теперь не против получить Дневник первым?». — Что? Заткнись уже. Отвлекаешь. «Но ты не отрицаешь, что, если бы Дневник получил ты, всё было бы лучше?». — Хватит ворошить прошлое. Мне не нравится эта тема. «В глубине души ты винишь Мирай во всём, а не меня, так?». — Заткнись! — я топнул ногами, в них отдало болью, и встал с кресла. — Ты создал эту сраную книгу, ты её отдал ей, не подумав о последствиях, ты и виноват! «Успокойся. Я не отрицаю, что стою у истоков, однако… это же не отменяет действий хозяина?». — Умолкни, пожалуйста, — я упал обратно в кресло и обронил книгу на пол. Что-то начало сжиматься в груди, и мне захотелось тишины. «Так что ты думаешь о Боге, Рэй?». — Циничный ублюдок, которому нет дела до таких, как я, — с ненавистью ответил. — Иначе он бы не допустил твоего появления и твоих выходок. «Что-ж. Мне нравится такой ответ». — И издеваться надо мной тебе тоже нравится… Больше он не сказал ни слова. К этому моменту часы доходили до двух. «Я уже одеваюсь!», — пришло сообщение от Мирай. «Я тоже», — отправил я ей и стал собираться. После такого однозначно нужно проветриться. — Рэй, а почему ты такой грустный? — спросила меня Мирай, как только встретила. — По мне так заметно? — Угу. — Да просто в неприятности влип… — Расскажи мне! — Боюсь, от этого придётся воздержаться. — Ну почему?.. Тебе же больше некому высказаться! Сам говорил, что, кроме меня, ни с кем не общаешься. А держать такое в себе — себе же хуже делать. — Ладно-ладно. Только обещай, что не будешь пытаться помочь мне. — А это ещё почему? Нет-нет, давай-ка рассказывай, а там уж подумаем. Я сглотнул комок в горле и рассказал всё о событиях последних дней. Это было весьма сложно, но я постарался передать события в полной мере, не укрывая деталей. Излишки, конечно, но меня просто понесло. Порыв эмоций, что ещё вызывались от воспоминаний о прошедшем. Некоторые эпизоды моего повествования Мирай было слушать непросто, однако она выдержала и дослушала всё с довольно заинтересованным выражением лица. — Я пойду с тобой завтра, — решительно сказала она. — Нет, не пойдёшь, — не менее решительно парировал я. — Пойду. Тут что-то явно нечисто. Мне на тебя не всё равно. Ты буквально единственный человек, которому я могу довериться, раскрыться. Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь приключилось. Вдруг ты не вернешься… — Я знаю, что тут что-то нечисто, и тоже не хочу, чтобы ты пострадала. Ради всего святого, не суйся. — Нет, я пойду! И мне плевать, с твоего разрешения или без! Хоть спать не буду всю ночь — буду караулить твой подъезд и следить за тобой. — Настырная ты какая, а! — У меня есть ружье. Я смогу защитить тебя, что бы ни случилось. И к тому же, по пути с утра буду поднимать тебе настроение! Я сомкнул руки в кулаки и подавил в себе желание накричать с отказом, тщательно передумав исход событий с Мирай и без нее. С одной стороны — ну куда она лезет, но с другой — я в её силе не сомневаюсь. После всего того, что эта чертовка постоянно демонстрировала на свалке, трудно было вообразить её поражение в бою. — Чёрт… ладно! Возьму тебя. — И всё же, боясь будущего, мне было больно произносить эти слова. — Спасибо! — словно бальзам на душу, она неожиданно обняла меня. — Не волнуйся, крошка Рэй, меткая Мирай тебя в обиду не даст. «Крошка Рэй?.. Кто из нас тут крошка?!», — неиронически задал я внутри вопрос на фоне чувств, что захлестнули меня вместе с объятиями возлюбленной. — Я тебя тоже в обиду не дам, — только и ответил я, погладив её по голове. — Ну, а сейчас… пойдём! — она отстранилась и двинулась в сторону города. Я зашагал вслед за ней. — Давно у тебя не спрашивал, как учёба? — этот мой вопрос стал первым в начале нашей прогулки. — Нормально всё с ней, — с дискомфортом ответила Мирай. — Поверю, что с учёбой всё хорошо, но что насчёт общества? — Ты же знаешь. — Всё так же плохо? — Как всегда. Недавно один кретин меня разыграть решил. Записку оставил на парте — приглашение, мол, на тет-а-тет. Я сначала подумала: «Ну вот, очередной розыгрыш». Знаешь, что в итоге? Мне чуть не всунули героин. Насильно. — Какого дьявола?! — сразу взъелся я. — Что это за розыгрыш ещё такой? — Да это один сынок богатенького папеньки. Ты сам понимаешь, они частенько позволяют себе преступать всевозможные рамки. Его зовут Кэн Пол, учится в одном классе со мной. С ним уже каждая девка в классе переспала, а я, ха-ха, единственная, кто отказался. А когда он настырничал (даже на комплименты и мелкие подарочки не поскупился), я ему хорошенько вмазала. Ну, а он в ответ пообещал мне отомстить — видимо, задела эго бедного мальчонки. Больной придурок. Хотел меня на заднем дворе школы героином накачать так, чтобы я отрубилась, на хрен, на морозе, а потом ещё и подбросить пару пакетиков в рюкзак для последующей подставы. По его задумке я должна была отключиться, а он позвал бы следом преподавателя, ну а дальше сам знаешь, что бы со мной было… — Какой кошмар, Боже! Он тебе что, рассказал свой план потом? — Я его отмутузила так, что у него больше не будет наследников для компании его папани. А там он уж раскололся, но сказал, что сделает всё, чтобы меня выгнали из школы. Хотела я сдать его, да поняла, что всё бессмысленно, ведь в этой школе я — никто. Ни один человек мне не поверит, а если и поверит, то дело быстро замнут. Вот теперь жду развязки этой гребаной комедии. — Комедии? — Глядя на всё это со стороны, остаётся только нервно смеяться. Я постоянно представляю всякие такие ситуации от третьего лица. И смеюсь. Смеюсь так, что слезы из глаз идут. А потом это перерастает в истерику. Ты меня понимаешь, Рэй? — лицо Мирай приобрело очень обеспокоенный вид. — Из-за таких тупых и нелепых случаев мне приходится отгребать так, словно я это заслужила, но, Господи, чем? Скажи мне, Рэй, разве я заслужила это всё? — Нет. Вовсе не заслужила, — я приобнял её за плечи, как делал это много раз до этого. — Люди такие глупые, ей-богу, — сказала вдруг Мирай, воспрянув. — Ненавижу людей. — Вот как, — я чувствовал, как атмосфера накалялась, и мне непременно хотелось как-то разрядить её. — Нет, правда. Столько бессмысленных вещей они делают. Да что уж говорить, если некоторые могут посмеяться с шутки, нет, даже со слова «приёмный». Что в этом смешного? Чего только стоят взгляды людей в автобусах, когда ты сидишь, а вокруг стоят. Так и буравят, как бы говоря: «Ну и мразь же ты». А понять меня они не смогут. И плевать, что я тоже устала, плевать на то, что я далеко еду, плевать на то, что я дрожу вся уже от такой жизни. Плевать на всё! Лишь бы осудить. А кто звал их в судьи? Я ни в чем не провинилась. К чёрту их, эгоистов. — Тогда ты тоже эгоистка. — «Само вырвалось…». — Пусть и так! Все люди эгоисты в какой-то степени. У всех свои заботы, но это не повод винить других за то, что у них, представь себе, тоже есть заботы и проблемы. Можно же понимать. Но люди глупые до невозможности, бесят они. Я где-то слышала такую фразу: «Человек — разумное существо, но это не относится к человечеству». По-моему, это самая что ни на есть истина. — А что ты скажешь о потенциале человечества? — я решил плавно перевести тему от негатива. — Потенциал?.. Ну… Он есть. Но они всё равно растрачивают его попусту. — Потенциал человечества не просто огромен, он бесконечен. Я соглашусь с тем, что большинство людей просто не применяют его. И от этого грустно. Правда, люди глупые. — «И сам же вернулся обратно! Что я делаю?..». — Отвратительные! Мерзкие… — Ужасные эгоисты, да-да, — продолжаю поддерживать разговор, увлёкшись. — И жаль, что они начинают осознавать свою глупость, свои ошибки только после того, как что-то случается. Что-то, что прямо указывает на их недочёты, на их ничтожность как людей. — Да что уж там, они до сих пор воюют между собой, не могут поделить территории, ресурсы… Эта проблема кажется неразрешимой без силы. Но это не так. Всегда есть иной выход. Только не все догадываются, потому и воюют. В это время страдают все. И в это время ощущение страха за своё существование рядом с такими тупыми созданиями острое, как никогда. Только, если честно, мне всегда страшно… Мирай больше ничего не сказала. Это позволило мне немного успокоиться и подумать над тем, что только что было сказано. На это у меня ушло не менее минуты и, чтобы хоть как-то довести тему до своего логического завершения, так сказать, «закончить на позитивной ноте», я решил добавить: — Знаешь, всё-таки не стоит ненавидеть всех людей. Такое не надо в абсолют возводить. Есть много хороших, прекрасных личностей. Благодаря им мы продолжаем жить в более-менее порядочном обществе. — Только это «порядочное общество» очень и очень хрупко, — безутешно обронила Мирай. — Оттого оно и «более-менее», хех. «И всё же, какими бы резкими и противными ни были наши высказывания, мы говорили правду. Кровь вся аж кипит, мне даже понравилось…». Мирай перетерпела какое-то время безмолвия и в продолжение одной из предыдущих тем сказала, как будто обращаясь не ко мне, а к самой себе: — Какой вообще смысл в том, что я делаю? Если буду дружелюбной — а я пыталась такой быть, — моя улыбка не принесёт результатов, как бы я ни старалась с кем-то сойтись. Счастливые мысли будут бесполезны, ведь людям постоянно нужно что-то ещё, и они будут кричать недовольно в моё наигранно радостное лицо, которое стремительно будет терять яркость, а всё, что я буду слышать, — это эхо в своей голове. Мне нельзя уже просто взять и измениться. Пыталась до этого, правда. Однако ничего хорошего не вышло. Наоборот, мне только стало хуже. Давным-давно дружила даже с кем-то… Да вот только им не нравилась я. Они это скрывали, продолжали со мной общаться, как бы «из вежливости». Так они страдали, и я со временем это поняла. От этого мне было ужасно больно. Не хотела я, чтобы кто-то страдал, но и сама страдать не желала. Потому пришлось всех бросить и стать такой, какой ты меня видишь сейчас. Истиной мной. Считай это откровением. Я потерял дар речи. Мой рот непроизвольно раскрылся, но, глядя на понурое лицо этой девушки, слова высыхали на языке, и сказать что-то не представлялось возможным. Мирай, казалось, это поняла и поэтому враз ощерилась, схватив меня за руку. — Долой тревогу! — воскликнула она. — Спасибо, что выслушал. Мне больше некому было это рассказать. Можешь ничего не говорить, по твоим глазам и так всё ясно. Давай поговорим о чем-нибудь более абстрактном, высоком, что ли. — Э-э-э… хе-хе, о чём, например?.. В тот момент я отчаянно думал, как же неловко выгляжу со стороны сейчас. — Наша любимая литература, например! — ответила Мирай. — Вот как думаешь, почему многие поэты используют в своих работах кучу образов, метафор, сложных слов? Вот представь: поэт, который любит использовать простые и прямые слова для описания счастья и печали. Что ты можешь сказать о таком? Разговор наконец повернул в правильном направлении. Мне стало заметно легче шагать рядом с возлюбленной. Язык расплелся сам по себе, и меня уже было не удержать: — Хм. Наверное, ему просто хочется, чтобы его стих поняли как можно большее количество людей. Поэты, которые используют витиеватый язык и сложные приёмы с обилием художественных нюансов, зачастую такие же, как и этот простой. Они оставляют читателю простор для поиска собственного смысла, но в душе наверняка хотят, чтобы их творение поняли так, как понимают его они. Думаю, им также просто легче выплеснуть все эмоции и мысли в такой «загадочной» форме. А простой поэт — это, как мне кажется, человек уже обессиленный в слове, он уже кучу раз пытался самовыражаться, перебирая сотни, а то и тысячи различных способов, но это не давало нужного эффекта. Он перепробовал многое, так что в итоге пришёл к максимально простому стилю, дабы его уже наконец-то услышали. — Довольно мрачное представление, но занимательное. Мне нравится! Я по натуре своей меланхолик, да грустить не люблю. Только такие рассуждения мне интересны. Забавно, да? — Человек сам по себе противоречив. Это нормально. Тем более для нашего с тобой возраста, когда мы уже не дети, но ещё и не взрослые. Кстати, почему ты перешла на поэзию? — Не знаю, делала ли это твоя Мирай из другого мира, но Мирай этого когда-то писала стихи. Эта новость не слабо меня удивила. — Серьёзно? Такого я не припомню. — Год назад, два… Где-то так. Какие-то даже сохранились у меня в заметках. Хочешь, поищу, зачитаю? — А давай! Мне даже интересно стало, — я пододвинулся к ней и незаметно подглядел в экран. Мирай нашла заметки, зашла в них и пролистала вниз. Там должны были находиться её стихи, но вместо них там светились ряды тёмных квадратов, все как один подписанные «Я буду услышана». И количество их пугало так же сильно, как вероятный масштаб каждого из них — скорее всего, они все были заполнены до ограничения. Что это — непонятно. Завидев первые предложения каждой ячейки, я склонялся к тому, что они все поголовно были забиты одной лишь этой фразой — «Я буду услышана». И тело в одночасье обдало холодом, точно оно окунулось в Ледовитый океан. — Хотя знаешь, Рэй… — голос её дрожал. Она определённо не хотела, чтобы я видел это. — Я вспомнила, что удалила их все. Прости. Я сделал вид, будто и не заметил ничего. — Да?.. — хотя мой голос тоже не был уверенным. — Ничего страшного! Ты же их давно писала? — Да, давно… — она отрешённо уставилась в белую землю. «Заметки имеют свойство изменяться, — рассуждал я внутри. — Если она писала стихи давно, ещё не значит, что это она писала тоже не вчера. Она удалила стихи, но заменила мрак, оставшийся после стирания, тем, что я увидел. Жуть какая…». — Ясно. Ну и ладно! Давай тогда сходим в парк? — Давай, — и с всё тем же отрешённым взглядом она прошествовала бок-о-бок со мной к назначенной точке. Всю оставшуюся прогулку мы пытались отойти от той самой неловкости. В конце концов мы разошлись через час, оба оставшиеся со странным ощущением пустоты внутри. Придя домой, я не мог ни есть, ни спать, ни играть — ничего не мог делать. Только думать. Бесконечно размышлять о том, что же происходит в моей жизни и жизни Мирай. И так приходит ночь, которую мой разум не заметил в тот день. В голове и на языке всё одно: — Вот и что я видел в её телефоне, а?.. Это не даёт мне покоя. Почему она скрыла это от меня? Так много вопросов! «Вы, люди, все друг другу незнакомцы, — он опять явился, когда никто не звал. — Как бы хорошо ты ни знал человека, у него всегда будет множество тайн и мыслей, которые он никогда никому не выскажет — то ли смелости не хватит, то ли смысла в этом никакого не найдёт. Если ты нашёл кого-то, кому раскрылся куда больше, чем кому-либо ещё, то, знаешь ли, это великое счастье. Иначе все вы одиноки. Вы приходите в этот мир одинокими, одинокими живёте в нём, а потом одиночками его покидаете, уходя в ещё пущее одиночество. Прости, что нагнетаю атмосферу». — Сейчас я даже рад твоему появлению. Всяко лучше, чем болтать с самим собой… «Вот как». — Как думаешь, у неё депрессия? «У неё всегда была депрессия. Мне казалось, ты знал это». — Ну, конечно… Знал, но постоянно гасил в себе эту мысль при каждой встрече с ней. Неужели она и вправду каждое утро ищет причины для того, чтобы встать с постели? Даже после моего появления?.. И в прошлом такое было? «Сейчас она не живёт инертно. Но точно жила когда-то». — Да, сейчас она как будто чего-то выжидает. Чего-то, что наконец-то освободит её от депрессии. Знаешь, в прошлом Мирай часто капризничала по этому поводу. Я считал, что это как болезнь — она временна, её просто нужно вылечить, или, как говорила её мама, просто переждать этот «период», но Мирай так не считала. Она кричала: «Нет, это не временно, послушай!», и я замолкал в безнадёжных думах, пока она продолжала лить свою исповедь, от которой становилось невыносимо плохо на душе. Я не знал, как ей помочь, всё, что мог сделать, — это просто выслушать, утешить, но не более того. Всегда было ощущение, что для неё нужно нечто большее, да вот только это так и осталось на уровне ощущения — что конкретно необходимо для выздоровления Мирай я понятия не имел. Однако помочь ей хотелось, как никому другому. Только она совсем не хотела, чтобы я лез в её проблемы. Ей было достаточно той моей «помощи», которую я оказывал и так. А к тому времени привязался к ней настолько, что было уже отвратительно смотреть, как она мучается. В общем, приблизиться к её проблемам до исчезновения я не смог. И так выходило, что мы оба страдали вместе и оба поддерживали друг в друге жизнь. Ужасно, конечно, но мы так и жили. И каждый раз, когда моя правая рука встречалась с её левой, мне всё усерднее приходилось оттеснять назойливую мысль о том, что вечно так продолжаться не будет, и что кто-то из нас рано или поздно что-нибудь да выкинет эдакое, отчего другой будет страдать, как никогда. Я всегда знал это. Ещё с самого начала прекрасно понимал, что с этим человеком лучше не связываться. Но почему-то возомнил себя сильным и подумал: «А что, если смогу спасти её?..». Вот всё и завязалось. Ну и от дружбы пришло оно буквально к зависимости друг от друга. До встречи с Мирай я жил как жил. И только после того, как стал к ней ближе, понял, насколько боюсь одиночества. Я просто не хотел возвращаться в то состояние, в котором находился всю жизнь, ибо в ней тогда не было никакого смысла. Я в самом деле был пустым — и Бог знает, почему Мирай вообще полюбила меня. Хотя нет. Она полюбила меня потому, что ей просто необходим был человек, который послужит ей опорой. До отношений она страдала, а я бесцельно жил. После же — наши жизни зацвели новыми красками, ярчайшими во Вселенной. Именно поэтому мы стали зависимы друг от друга. Время от времени я думал, что мог оставить её ещё в начале. Можно было это сделать и спустя месяц, и я понимал, что так было бы даже лучше. И тем не менее, продолжал быть с ней, потому что я — эгоист, который просто не мог бросить её, ведь тогда сам бы быстро загнулся, и который оправдывался тем, что её после разрыва ждало бы тоже самое. Вспоминать об этом стыдно… И ведь день разрыва настал. И опасения подтвердились. Так отчего же я страдал? Не от исчезновения Мирай как злой шутки судьбы, а от исчезновения Мирай — как заслуженных терзаний. А потом уже появился ты. И сейчас, наблюдая всё происходящее, у меня нет чувства, словно всё как раньше, — у меня чувство, словно я попал сюда в качестве нового этапа наказания за всё, что было между мной и Мирай. Как тебе такое откровение, черныш? «Похвальная рефлексия. А ведь она тебя и вправду любила». — Бесконечно любила… И это всё, что ты можешь сказать? «Мне не хочется много говорить. Я просто с нетерпением ожидаю развития событий». — Я, вот, тоже… И что бы там ни было, я обязательно расспрошу Мирай насчёт её заметок. Завтра же. Сейчас бы поскорее заснуть! Не прошло и секунды, как мрак поглотил моё сознание. Как будто по щелчку пальца, я заснул мгновенно. И сразу начал видеть сны. Разрозненные, не связанные между собой, но такие же запоминающиеся, как сон-фильм о братьях Фоксуэллах… Темнота. Ничего не видно. Слышно какие-то шорохи: кто-то что-то пишет. «Усилием воли нельзя решить психологические проблемы, — сказал девчачий голос, очень уж похожий на голос Мирай. Я всё ещё лицезрел пустоту. — Усилием воли я могу расколоть небеса, могу переместиться в другой мир, могу убить всех вокруг, могу убить в себе человечность, но не вылечить нарыв на сердце и мозгу. Нельзя просто взять и сказать: «Я хорошая, умная, да и вообще — замечательная!». Это тупая аффирмация. На самом деле, как только попытаешься этим заняться, ты почувствуешь, что твоё сердце словно проткнули копьём. Это не решается по твоей воле. Нужна помощь извне. Не делай этого сама, не делай, но найди выход! — она вдруг делает паузу, точно заметила что-то необычное. — А? Такое чувство, будто кто-то следит за мной… Это ведь ты, да?». Резкая смена обстановки. Мрак и голос Мирай сменяется сценой, полной ярких красок, в которой я принимаю непосредственное участие. Подтаянный снег лежит вокруг. Дует освежающий, но ещё не тёплый ветер. Я сижу на лавке вместе со своей любимой и взираю в пронзительно лазурное небо. «Весна скоро…», — думаю я и говорю, обращаясь к Мирай: — Любишь весну? — Ну, да, — отвечает она. — Как минимум, мой день рождения весной. — А ещё это время расцвета природы и душ. — Душ? — Ага. В этом есть что-то символическое, не так ли? Не зря же второе дыхание открывается весной, да и весеннее обострение не просто так называют «весенним». — Допустим. Что ещё она знаменует? — Вальс цветов и любовь! — сказал я торжественно, словно сам уже окунулся с головой в атмосферу скорого Апреля. — Мило, — только и ответила Мирай, да как-то отстранённо. — Что, неужели ты не находишь это прекрасным? — Не особо, если честно. А вот на тебя весна влияет очень сильно, как я погляжу. «Ну, естественно! Влюблённый же, хоть ты и не знаешь…». — Весна — моё любимое время года. Кто бы как к ней ни относился, а я всегда готов авангардом выступать за неё. Не любишь грязь в Марте? Возьми её и вмажь в лицо своему неприятелю, вместо того чтобы ныть! Вот какое у меня отношение! Есть ещё жалобы? — Какой же ты, всё-таки, ребёнок, когда речь заходит о чём-то чувственном, ха-ха, — Мирай моё одушевлённое поведение развеселило, что пришлось мне по нраву. — Я всегда был таким. Немного раздолбай, чувственный раздолбай и потому живой. Мне нравится быть живым. Пускай у меня и ветреная голова, но зато я здорово провожу время. Например, с тобой. Можно сказать, ты — часть моей жизни. Звучит очевидно, но вдумайся в эти слова, и ты поймёшь, сколько в них искренности и счастья. Тут я чуть было не выпалил что-то вроде «Я люблю тебя», однако вовремя спохватился за язык. — Вот как, — Мирай засмущалась. — Мне приятно такое слышать. Спасибо. — Да не за что! Это только начало, знаешь ли. Ведь весна только начинается, и чем дальше — тем лучше. — Посмотрим, Рэй. Мне уже нравится твой настрой. «И мне, — подумал я. — Когда-нибудь признаюсь тебе в любви, Мирай. И тогда дам обещание, что буду любить тебя вечно, что бы ни стряслось». — По правде говоря, ты меня даже вдохновил, если можно так выразиться. — А? — Ну, я имею в виду, что после твоих речей мне стало так приятно, что даже как-то жить захотелось. Понимаешь? — она поразила меня своей слабой улыбкой. — Знакомое чувство, да… «Хотя знаешь… я уже готов пообещать, что буду любить тебя вечно. Ведь, благодаря тебе, весна в моём сердце наступила гораздо раньше и теперь может цвести бесконечно». Снова внезапное переключение. На сей раз в место мне незнакомое. Железная дорога вдоль леса, который обрывается последним рядом деревьев на склоне почти у земли. По рельсам беспечно расхаживает мальчик лет тринадцати, стараясь удержать равновесие. Это был Адам. Молодой, ещё не знающий мук, мой лучший друг Адам. Он шаг за шагом идёт по стали, от которой отсвечивают блики солнца, слепящие глаза, и напевает себе под нос какую-то мелодию. В один момент где-то вдали гудит поезд. Адам останавливается и оборачивается уже взрослым. Его губы разлепляются, и я слышу: «Заслуживаю ли я жить теперь, когда осознал, что полностью всё разрушил?». Разрыв. Обстановка в очередной раз сменилась, теперь я находился в школе. Эпизод из давних времён, ещё до четырнадцатого года. — Блин, вот почему я даже заказать не могу этот том? — спросил меня Адам, развалившись на парте. — Даже заказать нельзя? — Не-а. Можно только из магазина забрать, а единственный ближайший — в соседнем городе. Семьдесят чёртовых миль… — Далековато. Может, скоро всё поменяется? — Хотелось бы! Но у меня день рождения уже на следующей неделе, я хотел себе подарок сделать! Видимо, не судьба. Придётся что-то другое подыскать. — Проблемы манголюбов, — я саркастично усмехнулся. — А ведь обычные книги достать куда легче. Как насчёт Артура Хейли? Или Ю Несбё? — Я не очень люблю детективы. Из них могу, разве что, только Агату Кристи или Конан Дойла осилить… И то, я как-то прочитал первые десять страниц «Шерлока» и сразу уснул. В общем, не мой это жанр. — Тогда бери Дугласа Адама или Хантера Томпсона. У них не скучно. — Лучше подожду, пока моя книжка будет доступна к заказу. — Ты так сильно её хочешь? — Разумеется. Я собрал почти всю серию, которую собирал два года. Осталась всего одна книга. И мне бы хотелось добить коллекцию именно в свой день рождения. — Хм. А что, если я помогу тебе? — моё лицо расплылось в хитрой ухмылке. — И как же? — Адам уставился на меня, как на идиота. — Я посмотрю. Правда, точно пока не знаю, но что-нибудь придумаю. — Ха-ха. Допустим. Если ты и вправду сможешь раздобыть эту книгу до пятницы, то я на твой день рождения принесу огроменный торт прямо в школу! — Договорились. На всё про всё, значит, три дня… Хорошо. Попробую! — и мы пожали друг другу руки. Тогда я принял это решение не столь из-за того, что сильно хотел сделать приятно другу, сколь из-за того, что возжелал поставить себе испытание. Да, тогда это мной воспринималось как испытание, выполнив которое, я убивал сразу двух зайцев — развеял скуку учебных дней и осчастливил Адама. Совместил благородство с трепетом души от приключений. «Разве это не весело?», — подумал я, когда мне пришла эта идея. И действительно, было весело. На следующий день я не пришёл в школу. Вместо этого на пару с Гарри (который из-за любопытства и очень удобного повода прогулять уроки попросился составить мне компанию) отправился на электричке в соседний город. Дорога обещала быть некраткой, так что мы развлекались, как могли: играли в карты, слушали музыку, читали книги, беседовали на тему дня рождения Адама. Доехали за два часа. И как только мы ступили на перрон в новом городе, так сразу появилась загадка, о которой ранее я не задумывался. — Слушай, Гарри… А где именно нам искать эту мангу? — Ты меня спрашиваешь? Я думал, Адам тебе сказал название магазина… В книжном, наверное. — Тут их много. — Ну, тогда не стоит терять времени. Учитывая дорогу домой, у нас есть около тридцати четырёх часов на то, чтобы найти нужную книгу. — Я не рассчитывал на то, что мы будем тут дольше, чем на один день. — Адаптируемся, друг. Да и к тому же, ещё не ясно: останемся мы тут надолго или же свалим уже вечером. Всё зависит от нашей скорости, поэтому пойдём! Гарри бодро пошёл в сторону высоток поодаль от станции. Я, в некоторой растерянности, направился за ним. — А чего ты не спросишь Адама прямо сейчас о нужном магазине? — спросил он, как только я нагнал его. — Подозрительно будет. Я сюрприз хочу сделать. Тем более сказал ему с утра, что неважно себя чувствую и потому останусь дома на пару дней. — Серьёзно? А я ему ещё не ответил. Вот, сообщение висит. «Где ты?», спрашивает. Чё б написать, хм… — Напиши, что ты вчера вечером подвернул ногу и пару дней тебе придётся полежать дома. — Думаешь, поверит? — Ты же боец до фига. Всякое бывает с такими. Один неудобный шаг — и хрясь! — Ай, мне аж больно стало. Ме, ну ладно. Так и напишу. А ты пока в интернете вбей ту мангу, которую он хочет. — Найти по интернету? Сейчас попробую. Как хорошо, что тогда я сделал это. Ведь нужный нам магазин находился в другом конце города. Такси брать мы не стали и просто пошли на своих двоих. Через три часа уже были на месте. Но теперь проблема была в другом — магазин уже закрылся. Шесть часов вечера. А я ещё в поезде потерял ход времени… — Чего так рано?! — вскричал я, осознав, что нам с Гарри придётся брать номер в отеле. — С восьми утра до шести вечера, значит, — он всматривался в витрину. — Ну, не поскупись мы на такси, уже ехали бы домой довольные. А так придётся теперь и за отель платить, и за еду. — Так, короче, берём номер на одного, ты спишь на полу, — протараторил я резко. — Ам… А почему… — Возражения не принимаются, тебя тут изначально вообще не должно было быть, — мой взгляд не изображал ничего, кроме пустоты. — Это же ты говорил, что лучше сначала выспаться, а уже потом ехать. И в итоге мы поехали в час дня, ведь ты не спал допоздна… Пойдём скорее. Чем быстрее ляжем спать, тем раньше проснёмся. — В восемь часов открытие, друг, в восемь часов! — Я больше не выдержу этот день. Пойдём, иначе у меня случится экзистенциальный кризис прямо здесь. Ужина сегодня у нас не будет. — Ты как хочешь, а я на свои деньги хотя бы хот-дог куплю. — Если я постелю на полу простыню, купишь мне тоже? — Что? — От кровати простынь дам. Чтобы холодно не было лежать. — Иди к чёрту, Рэй! — Гарри рассмеялся. Я же принял это как должное и пошёл в сторону ближайшего отеля. — Эй, подожди, не уходи так, словно бросаешь меня! У меня не останется денег на рейс домой! Я не убавил шаг. — Поэтому-то тебе и стоит купить хот-дог и отдать его мне. — Почему это? — мой друг ринулся за мной. — Потому что за комнату платить буду я, а тебя, повторюсь, тут вообще не должно было быть. У тебя и денег-то почти нет. — Я думал, что мы просто на электричке туда и обратно. — Я тоже так думал. Благо, кошелек взял. Однако у меня осталось только на книгу и ещё немного. Надеюсь, хватит на ночь. — Ну, если что, поищем притон бездомных. — Этим ты и займёшься, если денег будет не хватать. — Почему ты меня сегодня так ненавидишь? Я посмотрел на него, пряча усмешку в уголках рта. Это было первое ломание губ с тех пор, как увидел надпись «Закрыто» на двери книжного. — Вообще-то люблю. Позволяю наслаждаться поездкой в полной мере, ты ведь этого хотел, когда напрашивался со мной сюда, а? — Не совсем этого, конечно… Но ладно, я ценю твою любовь. — Спасибо, — мой рот вернул себе прежнее, грубое выражение. — В следующий раз, если такой случится, ты поедешь отдельно. Так мы и дошли до отеля. К счастью, на одну ночь в самом дешёвом номере нам хватило. Как и было сказано, Гарри спал на полу, а я — на кровати. Хот-дог свой я так и не получил, а посему мой друг дремал без простыни, однако не жаловался. Он вообще заснул быстро, а мне пришлось ещё полчаса поваляться. Я уснул, вслушиваясь в храп и проклиная его хозяина за это. Утро наступило скоро. Я проснулся позже Гарри. В девять утра. Он же бодрствовал уже с восьми. — Доброе утро, Рэй! — жизнерадостно сказал он. — Э, да. Доброе. Я протёр глаза и заметил, что в руках у моего друга ютится книга. И не просто книга — а тот самый том манги, за которым мы сюда и приехали. — Какого?.. — Пока ты спал, я взял твой кошелёк и сгонял в книжный. Считай это моим искуплением за вчерашнее. — Гарри, — мой голос прозвучал твёрдо и угрожающе. — Да? — Я никому не разрешаю трогать свой кошелёк. — Понимаю. Но я потратил только те деньги, которые нужны были для книги. — Это не отменяет того, что я запрещаю трогать свои деньги, независимо от цели. — Ладно тебе. Зато мы сейчас сразу домой поедем! А завтра в школу придём и отдадим подарок Адаму. — Сперва я пересчитаю деньги в кошельке… — моя рука потянулась за ним. — Можешь пересчитывать сколько угодно — я ничего не крал. Он не соврал. Остались только деньги на дорогу. — Хорошо, — я начал потягиваться. — Умоюсь — и сразу на выход. Не хочу задерживаться тут. — Тогда буду ждать снаружи. После всех приготовлений наша пара вернулась в родной город без происшествий ближе к четырём часам дня. Занятия в школе закончились, а меня там даже не было. Проходя мимо парикмахерской Маргарет Прайс, я на мгновение увидел фигуру, которая промелькнула перед моими глазами и растворилась по ту сторону улицы. Розововолосая девочка лет тринадцати, что перебежала дорогу, вышла из парикмахерской и чуть не сбила меня. «И куда это она так спешит?». Я вспомнил — именно тогда впервые и увидел Мирай Прайс, но ввиду своей усталости не придал ей никакого значения. Она не заметила меня, а я быстро забыл её образ. И в следующий раз мы встретились только спустя год, и тогда мне показалось, что вижу её впервые. Забавно, однако. — Ну, с днём рождения, Адам! — я гордо преподношу ему книгу в классе. — Что?.. — он не уловил сути происходящего. — Это твой подарок. От нас с Гарри. — Но когда вы успели? — Адам аккуратно взял мангу из моих рук. Его — чуть подрагивали. — Вы же больные лежали по домам все два дня. — Как хорошо, что дружба держится на доверии. А ложь для такого блага её только укрепляет. — Понятно… Так вы всё это время были в путешествии. — Ну, путешествием это вряд ли назовешь. Скорее, вылазкой. Гарри заболел после неё… — Да, он мне написал с утра. А почему? Неужели осень такая холодная в этом году? — Скажем так, он просто не накормил хозяина, и тот в наказание отправил его спать на холодном полу. Адам от души расхохотался. — Так вы ночевали в том городе. И что же вы не поделили? — вопросил он тут же. — Не смешно. Он зажал мне хот-дог. Да и не так уж холодно было в номере… — А почему, кстати, там остались? — Когда мы подошли к нужному магазину в день приезда, он был закрыт. Не рассчитали по времени. — Ясно, хе. Ну, Гарри болеет не долго. Того гляди, уже через два дня снова будет нас смешить. Спасибо вам большое. — На счастье! К слову, Гарри даже поблагодарил меня за поездку. — М? — У нас же контрольная завтра. Вот и радуется, что не получит очередной двояк. — Вот негодник… Ну, тогда я желаю ему наискорейшего выздоровления. Пусть придёт уже завтра. На этот раз уже я заливисто засмеялся. На этом сон и закончился. Яркий и добрый мир прошлого вмиг сменил тёмный потолок настоящего. Я слышал звон мобильного, что и вытащил меня из царства грёз, — это Мирай звонила мне, дабы разбудить. Время уже пришло. Мы встретились у моего дома, а затем вызвали такси и поехали к станции. Ветер выл свою дикую песнь, чистое небо медленно окрашивалось из чёрного в синий, и луна уже закатывалась за горизонт, позволяя возвыситься грядущему солнцу. В моих наушниках по пути играло множество песен, но одна из них по настроению подходила лучше всех остальных — «Where Did You Sleep Last Night» в репертуаре Курта Кобейна. Я думал, что он успокоит меня, но его трагичный вой во второй половине внушал чувство обречённости. Деревья за окном, которые только множились по отдалении от города, хмурыми уродливыми кляксами маячили перед взором, заставляя всё внутри клокотать. Конечно, мне было страшно. Над нами с Мирай был занесён дамоклов меч — кто знал, что случится в следующие полчаса? Ближайшая электричка была пустой. В ней не было ни души, кроме нас. Ружьё Мирай по-классике находилось в гитарном чехле подле неё, а сама она сидела рядом со мной. И только постукивание колёс поезда исключало абсолютную тишину. Наушники я убрал, потому что музыка уже не успокаивала (впрочем, тем утром она не успокаивала вообще). И все звуки вокруг царапали мои нервы. Раздражало даже глотание слюны. Даже собственное дыхание. В один момент мой нос учуял запах табака. Я повернул голову и узрел, как Мирай с упавшей головой курит сигарету. В её взгляде отражалось то же беспокойство, что и в моём. За окном вагона только-только наступили синие сумерки. — Мирай, тут нельзя курить, — сказал я с неохотой. — Я понимаю, — и она вновь преподнесла яд к дрожащим губам. — Может, хотя бы форточку откроем? — Делай, что хочешь, — неожиданно сухо обороняет Мирай. — Я пытаюсь сосредоточиться. — Тебе тоже страшно, — я положил свою руку на её кисть. — Важно сейчас держаться вместе. Тогда мы сможем одолеть любые опасности. — Верно, — она заметно повеселела после моего прикосновения. — И чего это мы унываем? Может, всё в действительности не так плохо. Может, моя помощь вообще не понадобится и… — И Адам окажется честным воином? Как бы не так. Здесь он не отличается гордостью и честью. В этой реальности его рассудок помутнен, он на грани безумства. Хотя то, что я видел в магазине Кристофера Фоксуэлла, заставляет усомниться в том, что он лишь «на грани». Нет, прости, не стоит утешать себя эфемерными надеждами. Просто нужно быть готовым к худшему. Мирай взглянула на меня с испугом и опять принялась за сигарету, которую уже почти докурила. Я же сильнее сжал её руку. И тут же напел старенькую мелодию, подобную музыкальной шкатулке, со своими словами: — Всё–о будет хорошо, хорошо, хорошо. Всё–о будет хорошо, моя милая леди. Почему-то после этого на глазах Мирай осели горячие росинки — она вдруг рассыпалась в слёзы. Прижалась к моему плечу и, как давным-давно ещё в другой реальности, стала изливать свои переживания на мою душу. А я тем временем поглаживал её по голове и продолжал петь, сам силясь не сорваться: «Всё–о будет хорошо, хорошо, хорошо…». Так мы и доехали до нужной станции. Небосвод чуть посветлел, но вокруг всё ещё было темно. Тщетно я старался вычленить из мрака хоть какие-то детали, однако уже была видна изморозь на деревьях в том самом лесу, на опушке которого была назначена встреча с Адамом. Тонкие ветви сосен утяжелены клоками снега, и скоро они смогут красиво поблёскивать, пока на них будут плясать холодные лучи солнца. «Смогу ли я увидеть это?». Я указал Мирай встать за небольшим зданием, напоминающим какой-то сарай, которое находилось в нескольких ярдах от начала леса, а сам направился на место встречи, где и встретил его. На небольшом возвышении бездвижно стояла тёмная фигура, без оружия. Холод в очередной раз огрел меня по спине. Нервы ни к чёрту. Но пока, вроде бы, всё в порядке: я — один, Адам — тоже. Я сделал несколько шагов вперёд и наконец услышал голос: — Ты пришёл, — сказал Адам каким-то томным тоном. В сумерках я с трудом смог разглядеть его слабую улыбку и уставший взгляд. — Мне остаётся только поблагодарить тебя… в последний раз. — Я бы посмотрел на твою реакцию, если бы тебе угрожали щелчками стволов по телефону, — сурово скинул я. — Ну да, ты прав. Погода сегодня обещает быть классной. Я промолчал. — Что, тебе не интересно, в чем твоя вина в моём убийстве? — Нет. Потому что знаю, что не виноват. — Ха. Знаешь, это уже и не важно, — его незрячий взгляд потерялся на земле. Я замотал головой, от переживания елозя пальцами. — О чём ты? — Мне просто нужен был предлог для того, чтобы тебя сюда вызвать. И мы не зря одни — сегодня кто-то из нас здесь умрёт. Для меня это не стало чем-то из ряда вон выходящим: я давно понимал, что к этому всё и придёт. — Ты хочешь сказать, что не соврал насчёт встречи один на один? — только и ответил я. — А ты что, сомневался в моей честности? Дай угадаю: думал, что я с ума сошёл и одержим какой-то местью? Я молчал. Несмотря на природную температуру, мои ладони вспотели. Сердце будто бы тоже замерло, ожидая что же произойдёт с минуты на минуту. Атмосфера была натянута, как тетива лука. И Мирай неподалёку выглядывала из-за угла и так же волновалась. Её ружьё уже было наготове. — На самом деле, — продолжил Адам, — я просто хочу дать тебе последний бой. Тут даже не нужно пытаться искать причины, потому что она очевидна — ею всегда будет моя личная неприязнь. Понимаешь, сейчас я хочу одного — пролитой крови. Прямо здесь. — Я тебя понял, — мои руки непроизвольно сжались. — Что, драка на кулаках? — Да. На кулаках, — Адам надменно осклабился. — Хрустни пальцем перед этим — авось, поможет, ха-ха-ха. Пальто снимать я не стал. Сразу встал в боевую стойку и проткнул своего недруга грозным взором. Спазм отвращения перехватил мне дыхание. — Мы не в аниме, и даже не в манге, не в кино и не в игре, — сказал я. — Будь серьёзен хотя бы в последний день своей жизни. — Довольно смелое высказывание, — уголки рта его ослабли, он словно ощутил на себе вкус горькой правды. — Хорошо. Я буду серьёзен. Очень серьёзен. Вмиг после этого из-за деревьев позади него вышли люди — участники банды «Крысиное Кольцо». Мои озверевшие глаза насчитали, как минимум, пятнадцать подчинённых. У некоторых из них наблюдались винтовки со штыками и тяжёлые пистолеты. — Так я и знал! — возопил я. — Не можешь ты честно сражаться! Адам сам был, точно током ошарашенный. Он обернулся и чуть было не подскочил от увиденного. — А?.. Что вы тут делаете? Я же вас не звал! — гневно прорычал он. — Босс приказал нам быть твоей поддержкой, — ответил один из посторонних. — А ещё добавил, что никогда не бросит своего соратника в беде. Все враги «Кольца» должны быть уничтожены. — Это что, спектакль какой-то? Чего ты дурью маешься, Адам? Не притворяйся, будто не звал их. Его стеклянный взгляд вдруг напугал меня. — Я правда не звал никого. Я и оружия-то не взял. — Не беда, сэр. Возьмите это, — один из членов банды кинул Адаму пистолет, и тот по рефлексу поймал его. — Насчёт патронов не беспокойтесь. Всю работу и так сделаем мы. Вы можете быть на подмоге. — Я ведь вас не звал. Какого чёрта вообще? Сэр Ратрин сказал мне, что я могу распоряжаться ситуацией так, как захочу сам! Так что это тогда за… Выстрел. Не успел Адам и договорить, как пуля Мирай преодолела около десяти ярдов и пронзила горло того, кто обеспечил Адама пистолетом. Тот пал наземь и к нему бросилось несколько подопечных. Остальные подняли свои пушки прямо на меня. А тем временем Мирай хватает мою руку и очередным метким выстрелом поражает ветку с большими клоками снега прямо над группой врагов. Это создаёт своеобразную «дымовую завесу», и я на пару со своей возлюбленной рвусь прочь, словно нас стеганули нагайкой. Через мгновения я попадаю в укрытие — прячусь за стволом одного из деревьев. Мирай прячется за ствол соседнего. На периферии зрения я замечаю, как что-то пробегает недалеко. Это один из нападающих. По прошествии нескольких секунд гремит ещё один выстрел — и он поражает корку сосны, за которой нахожусь я. Мирай это видит и тут же реагирует. Её атака проходит успешно — неприятель ранен в руку. Нам приходится бежать дальше. Не успевая толком уразуметь происходящее, я осознаю, что ещё никогда не был так близок к смерти, как сейчас. Моё тело зверски прокалывают мурашки и быстро приходит понимание, что именно в это самое время я нахожусь настолько далеко от прошлого мира, насколько это возможно. В голове пролетают сотни мирных картинок оттуда, образующих собой теперь кошмарное полотно, которое находит своё выражение во внутреннем крике, мольбе о помощи — я с содроганием прошусь к родителям, кои, увы, неизмеримо далеко, и прошусь к той, что проливает за меня чужую кровь. Враги, как и мы, понимали, что мчаться в глубь леса — решение отнюдь не лучшее, поэтому, вторя нам, так же юркнули за деревья. Я вижу: за частоколом сосен бегает с десяток этих вооружённых выродков, они высматривают нас и стреляют, как только выпадает удобная возможность. К счастью, пока все попытки провальные. Тут неожиданно возле меня падает пистолет. — Рэй, пожалуйста, возьми его, — говорит Мирай. — Я взяла его на всякий случай из сейфа отчима. Я поднимаю оружие, и в моей ладони оно подрагивает, точно мне выписали приговор. — Не бойся ранить их, они заслужили это. — Хорошо, — я несмело киваю, выглядываю из-за ствола дерева и нажимаю на курок, даже не прицелившись. Мимо. Отдача на какой-то миг обескуражила меня. Как-никак, с пистолета стреляю впервые. На что я вообще рассчитывал? Мирай делает почти то же самое, только в отличие от меня не забывает о прицеливании — и потому поражает одного из противников прямо в голову. — Впервые стреляю в людей, Рэй! — говорит она мне следом. — Это, правда, немного странно, меня аж будоражит всю… Ха-ха-ха!.. Этот смех явно не от сумасшествия, но от осознания всей тяжести ситуации. Она впервые убивает людей… Направо и налево просто разбрасывается пулями! Она в панике, она потеряна, и все, что ей остаётся — просто продолжать жать на курок. Так она спасает себя и меня от гибели. Но чувствует ли она муки совести? Хоть какие-нибудь?.. — Ты убиваешь людей, как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я вдруг «очень кстати», несмотря на свой первобытный ужас. Мирай отвечает с холодной усмешкой, и её ответ ошеломляет меня: — Хех, кто — они, а кто — мы? Мы здесь — жертвы, мы просто обороняемся. Убивать виновных никогда не жалко, — она производит ещё пару выстрелов, и попадает в плечо одному. Хоть с каждой минутой становилось светлее, стрелять от этого было не легче. Даже Мирай иногда промахивалась. Сзади, как снег на голову, появляется ещё один бес и нацеливает на меня свою винтовку. Да, это тот, что с пушкой помощнее. Я замечаю это как бы в последний момент, по инерции вытягиваю ствол перед собой и стреляю… но мимо. Мой соперник же уже вот-вот сделает свой ход, однако этому мешает моя подруга. Не проходит и секунды, как его ноги подкашиваются из-за раны в колене. Мирай кричит: «Беги дальше, я сейчас с ним закончу!». Я выполняю это и прячусь за ещё одним деревом невдалеке от её схватки. Вижу, как она подбегает к врагу и пинает его по челюсти со всей дури. Затем берёт его карабин и с него же простреливает ему лоб. После этого она, уже с двумя пушками, бежит на всех порах ко мне, попутно отстреливаясь от новых смертников, поочерёдно используя то своё ружьё, то новоприобретенную винтовку. — Лови! — подобравшись ко мне, она кидает мне её. Я кое-как ловлю. — Что?! Я даже с пистолетом ещё не освоился! Сколько тут патронов вообще осталось? — Не знаю, но попробуй пострелять и с неё. Там ещё штык есть, так что… Неожиданно позади меня вырастает ещё один недруг, и я от испуга случайно вмазываю ему штыком прямо в грудь. Тот падает замертво. С лезвия стекают алые капли. — Поздравляю с первым убийством! — кричит Мирай, перезаряжаясь. — Я что, вправду только что… — Не надо ныть, ну только не сейчас, ну Рэй, блин! — Я убил человека. — Убил. Но он напал на тебя. Это просто самооборона. Можешь выключить свою сентиментальность хотя бы на этот бой? — Чёрт, чёрт, ладно! — Меняем укрытие! — вновь говорит Мирай, берёт меня за руку и уносит за собой. К тому моменту уши мои уже запекло от мороза, а сам я весь взмок от пота. Удары сердца отмеряли время. Сейчас я бегу за своей любовью, и, если честно, вообще ничего не понимаю. Ничего. Каждый из тех, кто теперь замертво падает на снег, попал в ряды «Кольца» по своей воле, но вряд ли всеми ими движет лишь тупое желание обогатиться. Вполне вероятно, что они, как и Адам, спустились на эту кривую дорожку по неудачно сложившейся жизни. Но ради чего? Чтобы оставить в какой-то глуши багровый след и навечно сгинуть тут? А может, пропасть где-нибудь ещё и неважно — от пули или от наркоты. Неужели такой удел их устраивает? Что заставляет ставить на карту всё? Они слепы и глупы, раз могут ранить деревья пулями, загрязнять лес гильзами и, чего я больше всего не понимаю, посягать на наши жизни. В чем смысл отнимать чужую жизнь, когда у тебя самого она находится в прескверном состоянии? И неужели это оплачивается? Неужели у моей жизни есть цена?.. Не верю. Почему всё это происходит? И почему мне так больно смотреть за тем, как Мирай кого-то ранит, как я кого-то убиваю… Не понимаю. Чёрт возьми, не понимаю! Да, из-за паники я не мог адекватно переваривать всё происходящее. Только спустя время ко мне в полной мере приходят все те ощущения, которые должно было испытать сразу. Боль и страх. Перед моим трепетным взором беспокойно снуют локоны волос Мирай, что нежно серебрятся морозной пылью, — так она не выпускает из виду ни одного нападающего, стараясь охватить взглядом всех. Ружье послушно повинуется каждому обороту своей хозяйки; раз — и мушка уже на одном из обезумевших, секунду спустя слышится выстрел, ещё через секунду — металлический щелчок, спустя миг — прицеливание — и дуло снова сверкает. Так по кругу много-много раз. У меня начинает кружиться голова… — Вот так! — она кидает меня за очередное дерево. Я смотрю ей в глаза и вижу её обеспокоенную улыбку. — Ничего, Рэй, ещё чуть-чуть — и всё закончится. Ещё чуть-чуть… На мгновение я вешаю голову, но тут опять раздаётся гомон огнестрела — и рядом, на уровне ушей, разлетаются щепки коры сосны. — Дерьмо, жаль, голову никак не прикрыть! — кричу я Мирай, пока личинки страха во мне размножаются с необоримой скоростью. — Каска бы не помешала, а? — Ничего — мертвецы не носят каски, знаешь ли! — с легким натягом, даже как-то беспечно отвечает моя подруга. — Не рассказывают сказки же! — поправляю я следом. — Да плевать, не до этого совсем! — и снова птицы улетают с верхушек деревьев от свинцового гвалта снизу. — Лучше держись параллельно, если не хочешь стать героем моей пословицы. Возле плеча Мирай просвистывает пуля. — Хотя з-знаешь, давай-ка я расскажу тебе сказку — авось, подольше протянем. — Ты это сейчас серьёзно? — Жил да был в одном лесу старый лесник… — Ты это, мать твою, серьёзно! Не до того же совсем, Мирай! — Не перебивай. Я нервничаю, мне нужно чем-то себя отвлечь. Так вот, жил да был в лесу лесник. Днём он рубил деревья, а по ночам — волков, которые были против вырубки. «Нам конец», — думаю я, и эта мысль заевшей пластинкой повторяется в моей голове около полуминуты. — Однажды, уставшие от каждодневных потерь, волки решили объединиться и одним прекрасным утром напасть на лесника целой стаей. Собственно, день икс настал, и пока лесник мирно спал в своей постели, волки уже скалили зубы возле двери его дома. После последнего сказанного слова Мирай жмёт на спусковой крючок — и попадает точно в глаз одному из противников. Тот каким-то чудом продолжает стоять. Он нацеливает свою винтовку и стреляет прямо по туловищу, но промахивается. Мирай производит ещё один выстрел — и одноглазый падает насмерть. Внезапно к ней подходят два врага с разных сторон. Она замечает это и для устранения использует оба полушария своего мозга: перемещаясь из стороны в сторону, одной рукой управляет оружием, а другой, сосредоточившись на ближайшем оппоненте, готовится обезоружить неприятеля. Как-то она ухитряется не попасть под пулю первого и подобраться вплотную ко второму. Из-за сумасшедшей подвижности моей возлюбленной, первый случайно подстреливает своего союзника. Мирай бьёт раненого прикладом ружья, отнимает винтовку и штыком насквозь протыкает ему челюсть. Не мешкая, с этого же оружия она сражает того, по которому давеча промахивалась. На поле боя остаётся где-то человек семь. Вдруг, покуда я лицезрю то, как без устали сражается моя покровительница, во мне, наряду с духом рядового солдата, оказавшегося впервые на войне, заговаривает дух мужчины. «Почему это она защищает меня, а не я — её?», — молвит внутренний голос и будто бы этим пробуждает во мне, запуганном животном, берсеркера. Я зычно ору на всю округу и крепко хватаюсь за рукоять. — Мирай, дай мне тоже тебя защитить! — и дуло моё сверкает — и уже через миг пуля задевает одного человека за моей подругой. В плечо. Он не останавливается, продолжает неустанно бежать. Только его целью не является Мирай. Он стремится ко мне. Не успеваю я и глазом моргнуть, как соперник тенью оказывается за соседним деревом. Одной рукой он придерживает рану, а в другой у него пистолет, но он не спешит стрелять в меня. Я пригляделся — и увидел в его лице своего бывшего друга. — Адам? Что это за чертовщину ты устроил?! — он уже был на мушке. — Убей… — Чего? — Убей меня, если сможешь! Давай же, убей, ты ведь так зол! — и враз моё плечо окрасилось в алый. Я ощутил дикую боль и закричал. — Рэй! — Мирай оборачивается на мой крик и спешит на него. Адам встаёт в полный рост и вновь проговаривает: «Убей». Я стреляю ему в ногу, а сам отбегаю куда подальше. Ему хоть бы хны — он начинает маниакально преследовать меня. Мирай кладёт ещё двоих, торопится ко мне, однако я только отдаляюсь. В одночасье замечаю, что обронил свою винтовку. У меня остается только пистолет. Адам продолжает наступать. Я не могу даже спрятаться — он глаз с меня не спускает. Я двигаюсь полубоком, и из-за этого спустя некоторое время спотыкаюсь и замечаю поодаль ещё одного приспешника Ратрина. Не успеваю встать, он уже держит меня на прицеле. Не успеваю, его палец надавливает на курок — и… Выстрел поражает его грудь. Ещё один — его плечо. Третий — его горло. И последний — добивает в живот. Эта очередь принадлежала не Мирай. Это Адам защитил меня. — Так же, как я могу сдохнуть только от твоей руки, ты можешь сдохнуть только от моей, — говорит мне он, ничуть не изменив свой угрожающий настрой. Его фигура продолжает двигаться в мою сторону. Я встаю и снова убегаю. Тем временем из посторонних остался всего один, и Мирай, судя по всему, вот-вот его прикончит, стоит ему встать на её пути. Так и происходит. Две пули выскакивают с периодичностью в секунды три, и вскоре, озираясь, я наблюдаю, как моя защитница несётся во весь опор напрямик ко мне. Только сейчас замечаю, что сумерки почти исчезли. Холодные лучи рассвета протекают сквозь бесчисленное множество стволов сосен, озаряя всё вокруг. И в этом свете я наконец-то отчётливо вижу лицо Адама. — Убей… меня, — в его глазах что-то блестит, и они становятся на мокром месте. — Если сможешь! Я мчался всё дальше и дальше, словно изувеченный пёс, не отпуская раны. Адам стрелял в пустоту, крича мне в спину. Так мы сновали, пока не добрались до крутого склона, внизу которого проходила железная дорога. Я просто выдохся и пал на колени, выбросив пистолет к чертям. Так меня унесло к подножию. Сил подняться не было. Адам к тому моменту так же устал и кое-как нагнал меня. В его руках тоже уже не было никакого оружия. Слёзы продолжали стекать по его щекам. Он приблизился ко мне и сказал: — Где же твой пистолет? Почему ты не можешь застрелить меня, слабак? Почему ты позволяешь мне жить после того, что я сделал?! Ответь мне! — Адам, что ты несёшь? — Я всё обдумал, Рэй, — он обратил свой взор в стремительно синеющее небо. — Сегодня прекрасная погода для того, чтобы умереть. Когда я говорил, что кто-то из нас здесь умрёт, я имел в виду себя. Знал заранее, что поддамся. И тебя вызвал потому, что имею право умереть только от твоей руки. А сейчас мы оба в одинаковом положении. Неужели нам суждено покинуть этот мир вдвоём? Никто же не придёт на помощь. Мы с тобой остались наедине. Только ты и… Нежданно прогромыхало три выстрела. Три пули поразили тело Адама. Он сделал несколько шагов вперёд и упал прямо на рельсы, не издав и слова. Медленно повернулся на спину и вытаращенными глазами воззрился на неё — Мирай стояла чуть выше меня, на склоне, в руках она держала две винтовки, которые позаимствовала у падших товарищей Адама; её ружьё куда-то пропало. — Мирай! — я был рад её появлению, но вместе с тем меня окутал шок от её действий. На щеках у неё поблескивали капельки крови, что ещё не успели высохнуть. Общий вид выдавал в ней изнуренность. — Крошка Рэй, я же говорила, что меткая Мирай тебя в обиду не даст — и не дала же, а? Почти… — Мирай… Она бросила карабины, подошла ко мне и помогла встать. — Прости, пожалуйста. Твоё плечо. Этот ублюдок же ранил его? — Да, он ранил, но… — Значит, мы сейчас уйдём отсюда, а он тут подохнет. — Что? — мне показалось, я ослышался. Никогда бы не подумал, что розовый будет отождествляться у меня с чем-то холодным. Но выражение лица Мирай в те минуты заставило поменять моё видение. Выражение, которое я запомнил на всю жизнь: губы сложены в жёсткую струнку, щёки залиты румянцем, а взгляд… О, это был далеко не сверкающий, как ипомеи в цвету ранним летом, добрый взгляд. Из этих глаз, как мне казалось, вылетали снежинки, которые неслабой струёй по невидимой нити направлялись в сторону Адама и как только настигали — сразу обращались в лёд и вихрем сковывали его, словно ладонь с силой сжимает ягоду и размазывает её. Мирай изменилась после перестрелки в лесу. Ни о каком отпечатке порока на её лице и речи не шло. — Всё верно. Мы оставим этого урода тут. Смерть сама настигнет его. Адам лежал перед нами, истекая кровью. Он стонал и глядел на нас со смертельным ужасом. Где-то поодаль загудел поезд и начал грохотать стук его колёс. Я посмотрел вдаль, увидел состав, но почему-то не мог пошевелиться. Эта ситуация напомнила мне ту, что когда-то происходила между мной, Мирай и Гарри на льду. Я тоже не мог помочь другу, стоял в оцепенении страха, но Мирай сподвигла меня на помощь, и вместе мы вытащили Гарри из беды. А что сейчас? Я стою, как вкопанный, глаза Адама смотрят прямо в мои, одновременно как будто бы говоря: «Помоги, умоляю!» и «Что, так же будешь стоять, как и с Гарри, ублюдок?». Я повернул голову — единственную часть тела, которой мог тогда двигать, — и увидел то, чего не ожидал. Мысленно сказав Мирай: «Помоги мне, как тогда…», прыснул в неё полный отчаяния и безысходности взгляд. Но её лицо… Оно поразило меня. На нём была выражена лишь одна эмоция — презренная ненависть, — и обращена она была к бедолаге на рельсах. В одночасье мне пришло осознание: «Она не поможет. Нет, Мирай. Это точно не ты. Я не верю, что это ты! Я отказываюсь верить! Отказываюсь, отказываюсь, отказываюсь…». Сердце моё забилось в три раза чаще, оно готово было чуть ли не выпрыгнуть из груди. Мозг внезапно пронзило болью, как и нарыв на плече, по телу прошли мурашки, и вместе с ними пришло неожиданное воодушевление. Поняв, что на этот раз никто меня сподвигать на спасение не собирается, я собрал руки в кулаки и, закричав во все горло: «Я отказываюсь!», ринулся в возможность помощи, прямо к рельсам. И как бы обращаясь к раненому, продолжил криком: «Я не тот Рэй, которого ты знал, Адам. Я совсем другой, совсем! И сейчас я помогу тебе! А рану тебе прощаю!». — Что?.. — прохрипел он, но я не ответил. Подвижными движениями вытащил его на снег. — Зачем?.. — вымолвил он следом. — Я не просил! — Знаешь, я убил Гарри, — сказал я как факт. — Ты убил его брата. Даже если ты не захочешь сдержать свои слова про спасение жизни, то разве мы не квиты, а? От этих смертей нам чертовски грустно, но они не повод для того, чтобы становиться врагами. Давай бросай всю эту криминальную шайку, и вместе мы найдём тебе более достойный заработок. Кроме тебя у меня почти никого не осталось, друг. Его глаза вдруг посмотрели на меня с глубиной, тотчас округлились, будто бы он осознал что-то очень важное. Приподнявшись на земле, схватившись за голову одной рукой, Адам сказал с надрывом: — Рэй, мне так стыдно, так жаль! Так жаль, Господи! — и тут же повсюду раздался громогласный плач. А параллельно с ним перед нашей компанией пронесся экспресс. — Твой взгляд, просящий о помощи, — лишь инстинкт. Но он выдаёт в тебе истинное желание жить. Даже если тебя мучает совесть, ты всё ещё хочешь жить. Да и раз ты можешь умереть только от моей руки, то не умрёшь. Потому что я никогда не смогу убить тебя. Давай будем жить вместе. Мы ещё сможем наладить всё. Он покивал головой, не подобрав слов. И тотчас же обнял меня. Я принял его и улыбнулся. Искренне, впервые в тот день. Гарри бы гордился мной. — Да что тобою движет?! Я обернулся, и на сей раз презренность Мирай сверкнула мне в глаза. — Почему ты его спас, когда он тебя чуть не прикончил? Я тебя защищала, я убивала за тебя, а ты! Почему ты его простил? С чего? — Я просто стараюсь вернуть свою прежнюю жизнь. Свою прекрасную, полную радости жизнь. Ту, которую ты у меня отобрала… Ту, которую отобрала у меня твоя глупость! — последнюю фразу я прогорланил, надорвав голос. И сразу об этом пожалел. Потому что Мирай обратилась в невинную девочку: её веки быстро намокли, и общее выражение лица приняло обидчивый вид. Она не сказала ни слова, просто убежала прочь, оставив винтовки лежать на снегу. Мы с Адамом остались одни. Он как будто бы и не слышал наших слов. Продолжал рыдать мне в плечо. Я запачкался его кровью. Так и завершилась наша стычка.