Глава двенадцатая: «Катарсис».

Я очнулся в том же самом месте, где не было ничего, кроме темноты. «Что?..». Сначала я ничего не понимал, но стоило вспомнить знакомый антураж, как тут же все струны моих нервов словно разом вырвали увесистой пятерней: «Как я сюда попал?! Я не хочу тут быть! Выпустите меня! Ау, черныш, выпусти!», — от безвыходности я начал сновать туда-сюда, как обезумевший. Каждые шага три бился лбом о Твёрдую Мглу. И с каждым ударом эта самая Мгла казалась всё более и более вязкой — она будто бы высасывала из меня всю жизненную силу, покуда я соприкасался с ней. Бесполезно. Только тупая боль — и ничего более. В конце концов, устав, я сел на пол и стал думать, что вообще произошло. «Я пришёл к Адаму домой и увидел его труп, висящий в спальне. Судя по всему, упал в обморок. Иначе нельзя объяснить моё нахождение здесь. Но я вовсе не хочу здесь быть!». Внезапно я переместился в обширную комнату под ярко мерцавшим звёздами небесным куполом, большим деревом и изящным роялем. На нём снова играл Адам, и его мелодия была довольно мрачной. С полминуты я сидел в оцепенении и пялил в одну точку — в спину своему умершему другу. Я не знал, что мне испытывать. Глаза вытаращены, желудок подступил к горлу — и мне хотелось блевать, точно как в день смерти Кристофера Фоксуэлла. — Привет, Рэй, — он подошёл ко мне и присел на корточки. Неизбывная ласковая улыбка, расплёскивавшаяся на его лице, побудила меня заплакать. — Музыка сегодня не очень романтичная. Похоже, твои дела не очень. Я покачал головой. — Какого… Нет… Тебя больше нет! — М-да, — Адам вздохнул. — Когда теряешь то, за что так долго держался, жизнь становится такой пустой. Тебе ли не знать, а? Вспомни те три года, которые ты провёл как в бреду. Первое время у тебя чуть ли не жёсткая депрессия была. Постепенно ты начал излечиваться, но… стать обратно полностью нормальным тебе помог тот, кого ты сейчас проклинаешь. Понимаешь, о ком я? — Как ты говоришь, почему, ч-что… — От шока после смерти друга уже и позабыл, что я — отражение твоего сознания? «Так, надо успокоиться. Рэй, пожалуйста, успокойся, сейчас же!». — О. Ты приходишь в себя. Здорово. — Почему он умер? — бубнил я себе под нос. — Что сподвигло на такое? Зря его оставили под домашним арестом, надо было в участок до суда! — Он умер, потому что оказался слаб и не смог выдержать весь напор стресса, не смог смириться с тем, во что превратилась его жизнь. Ты тут не виноват. — Да, но что если… что если я бы попытался вызвать ему психолога или ещё что-нибудь сделать? После того разговора. — Я ударил себя по лбу. — Вот же я дурак! Невозможно же, чтобы человек, который день назад размышлял о самоубийстве, на следующее утро будто бы забыл обо всём. Это мой просчёт… — Он делал это ради тебя. И о суициде он явно думал ещё со дня перестрелки в лесу. Наверняка хотел повеситься ещё в больнице, но ты убедил его потерпеть до тех пор, пока «Крысиного Кольца» не станет. — Я виноват в его смерти. Ты был прав. Я тупо проигнорировал твои слова, жалел себя и слепо верил, что всё и вправду наладилось. Бездействовал. Вот, к чему это привело. — мне стало ещё хуже. Я прижал колени к груди и повесил голову, потерявшись в дебрях собственных мыслей. — Эх, — Адам присел рядом со мной и заговорил как будто бы на совершенно другую тему: — Люди видят этот мир в красках благодаря способности чувствовать. Но представь: дать слово рассудку и исключить эмоции. Так глядишь на всё вокруг совершенно по-иному. Всё кажется таким пустым и бессмысленным. Депрессия способствует такому видению. Ведь люди с ней просто-напросто ничего не чувствуют, ибо эта болезнь — как следствие эмоционального выгорания в результате плеяды личных проблем. Именно они и видят мир таким, какой он есть на самом деле. Хе, а действительно ли больные они? — Только не смей говорить, что и эти мысли принадлежат мне… — Не забывай, кто я… — Я так не считаю! — заорал я. — Мир прекрасен таким, какой он есть. Это видение всегда было моим. И никогда оно не менялось. — Я не буду напоминать тебе про те три года, когда твоё видение было другим, — Адам поднялся с пола. — Хватит отрицать истину, Рэй. — Да иди ты к чёрту! Какого ты вообще постоянно такой добрый и спокойный? — Я просто соответствую твоим прихотям, — Адам протянул мне руку, оказывая помощь. — Да если бы ты соответствовал, то был бы жив в реальности, а не здесь! — Но ведь ты хотел, чтобы я всегда был в хорошем настроении и добр к тебе. Это твоё желание. Ну же, вставай. Не выдержав таких изречений, я неуклюже встал с пола и завопил, отбегая от Адама: — Черныш, забери меня отсюда, пожалуйста! Забери! Я не хочу тут быть! Ответа не последовало. Тогда я пал на колени и стал с маниакальной злобой биться лбом о пол, хныча и бормоча под нос: «Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу!». Всё больше багровая лужа разливалась передо мной, поверить нельзя было, что она — из меня. Боль пронзала тело, будто я множество раз падал с крыши многоэтажного дома, но не давала отключиться. В глубине себя я молил о спасении. — Да уж. Тучи сгущаются. А ведь их никогда тут не было. — Адам стоял, взирая вверх. Впервые губы его перестали держать улыбку. Я перестал биться о пол и тоже закинул голову. Действительно, всё небо было завалено тяжёлыми пепельно-свинцовыми облаками, как в тот самый день в больнице. Только почему-то ещё и с оттенком бордового… — Неужели тебе здесь и вправду не нравится? Этот мир же может воссоздать всё, что только пожелаешь. Тут ты можешь быть счастлив. — Зачем мне этот мир, если он не вечен? Зачем? Скоро меня тут не будет — и мне придётся тебя хоронить! Слышишь? — Хоть этот мир и не вечен, рано или поздно это изменится. Ты воссоединишься со всеми нами, просто сейчас тебе дана возможность встречаться заранее, пусть и недолго. — Последнее, что я хочу сейчас видеть, — это твоё радостное, живое лицо перед собой! Ведь понимаю прекрасно, что на самом деле я такого больше не увижу. — Однако тебе всё равно хочется видеть меня таким. Ибо я всё ещё такой — комната не может лгать. Это твоё противоречие. — Вот именно! Не хочу вообще тебя видеть, не хочу быть здесь, не хочу, не хочу, не хочу! Я отвернулся от Адама и закрыл лицо руками. В кромешной тьме искал успокоения, но оно никак не наступало, как бы ни старался. Вдруг слышу совсем иной голос за своей спиной: — Рэй, пожалуйста, перестань, — этот голос принадлежал Гарри Фоксуэллу. Тот голос, который, казалось, я не слышал уже очень и очень давно… Я обернулся и не смог сдержать очередного психоза. — Я не хочу видеть вас, уйдите! Хватит, вас больше нет! Отстаньте от меня! — Перестань ныть! — неожиданно усовестил меня Гарри. — Ты не понимаешь значения этого места. Ты хочешь уйти отсюда тогда, когда нуждаешься в здешнем покое больше всего! Мы хотим тебе только помочь… — Не нужна мне ваша помощь! — огрызнулся я. — Я всё ещё живой, у меня много проблем в своём мире — и он совсем не здесь. Внезапно подул сильный прохладный ветер, и с неба начали падать красные капли. Кровавый дождь. — Плохи дела, — сказал Адам, насупившись. И посмотрел на меня. — Этот мир можешь спасти только ты сам. Потому что это твой мир, ты его создал. Прошу, остынь и давай обговорим всё, как друзья. — К чёрту вас, мнимых друзей! Вы — лишь иллюзия. Я это понял. — Тем не менее, мы существуем в этом мире. Неужели ты готов убить нас и уничтожить этот мир? — Готов ли я разрушить здесь всё?.. — я мельком осмотрелся, и тут же меня наполнило яростное воодушевление: — Готов. Ибо не хочу тут оставаться! В одночасье я подбежал к Адаму и попытался ударить его по лицу. Но каким-то чудным образом он моментально увернулся. — Ты не сможешь причинить нам вреда, — объяснял он. — Потому что в твоих глазах мы всё ещё друзья, пусть только и в голове. Попробовал ударить снова — ничего не вышло. «Чёрт! Какой же кавардак!». Взгляд мой пал на рояль. Подойдя к нему, я одним ударом распотрошил его в пух и прах. Больше на нём не сыграет никто. Следом за роялем шло дерево — одного толчка ладони хватило, чтобы оно свалилось. — Пожалуйста, хватит… — выл Гарри, а я его даже и не слушал. С одного топота белый пол подо мной треснул. Единственным ударом кулака раздробилась стена этой комнаты. Снаружи, как оказалось, не было чёрной мглы. Я увидел перед собой ту картину из дома дедушки и бабушки Мирай — пейзаж луга, но живой. И без луны. Это ошарашило меня, и я перестал всё крушить. — Какого чёрта?.. Адам отвёл взгляд и еле ухмылялся. — Твой мир, — проговорил он. — А ведь мы могли бы погулять там. Есть ещё возможность всё исправить. Но ты не станешь. Тебе и вправду здесь не место. — А? — Хочешь, мы тут всё уберём? И мусор, и небо, и себя? Я не мог ничего ответить. Только беспомощно стоял, вцепившийся взором в этих двух призраков. — Раз уж ты этого желаешь… Пусть будет так. Последнее слово всегда за тобой. Прощай, друг. Мы ещё сыграем вместе. И как по щелчку пальца двое моих друзей обратились в лужи крови и исчезли навсегда. Шторм унялся с моим пробуждением в реальном мире. Там уже наступило утро: тёплые лучики пронзали шторы и ласкали моё лицо, щебетали птицы. Но мне было отнюдь не блаженно. Я остался один. Меня окутал мрак с тишиной струйки дыма над пистолетным дулом. И больше ничего. И ни солнце, ни висячий труп перед глазами никак не задевали. — Я уничтожил там всё, — было сказано как бы в пустоту. — Больше туда не вернусь. «Пройдёт год-другой — и ты сам захочешь вернуться». Конечно, он ответил. — Не знаю. Ничего я не знаю. Отстань от меня. Дай побыть одному! «Ты всё равно уходишь в себя. Однако теперь выбрал самый депрессивный способ». Я промолчал. Просидев около пяти минут, уставившись в одну точку, я поднял голову и вчитался в надпись на стене. «Вот в чем разница между сильным и слабым характерами». Она была явно оставлена лишь с целью донести до меня, что Адам своевольно протянул ноги. И всё же смысл этой фразы меня до сих пор отторгал. В сущности, никакой как таковой разницы не было и вовсе. «Да никакой я не сильный. — фыркнул я. — Если бы и впрямь был таковым, то спас бы вас всех. Но ни Гарри, ни Крист, ни ты сейчас не рядом. Это моя вина. И мало того, что я не смог вас спасти, так и свою жизнь когда-то тоже! Одно из отличий сильного от слабого — то, что второй боится умереть. Я — чертовски боюсь. Даже когда исчезла Мирай три года назад, я думал о самоубийстве точно так же, как и ты, но так и не смог решиться. Предпочёл просто плыть по течению времени, надеясь, что рана сама по себе затянется. Вот только у ребёнка это так не работает. И я просто ждал, изнемогая от звука секундной стрелки часов. Восемнадцать лет — всё ещё больно; девятнадцать лет — автономное существование; двадцать лет — ничего не изменилось. Бездействие — бич моей жизни, признак нерешительности и, следовательно, слабости. У меня никогда не было стоического характера. Мы оба слабы, Адам, но я слабее». Висячее тело, маячащее перед взглядом, вдруг вызвало у меня рвотный позыв — и я проблевался. На какой-то миг мне почудилось, будто бы заболеваю. Но это было лишь наваждение. По прошествии ещё некоторого времени я поднялся с пола и медленно зашагал из спальни по квартире. Добрался до кухни, вошёл и цинично осмотрел погром. «Твой последний эмоциональный выплеск…», — скинул я неслышно, пока ногой касался опрокинутого холодильника. Подошёл к плите — одинокая кастрюля всё ещё стояла нетронутая. Серебристая и полая. Такая же унылая, как моё ментальное состояние. Скрипнув зубами, я вспылил и очень резко, с рыком, снёс к дьяволу эту кастрюлю, к остальным разбросанным на полу принадлежностям. От солнца снаружи слепило глаза. Это раздражало всё сильнее. Мой хмурый взор был обращен в сторону камеры, которая неустанно следила за входом. «Бесполезная херня. Лучше бы поставили по всему дому, а то и сразу бы забрали Адама в участок. «Сотрудничество со следствием». Да пошло оно!». В итоге я вызвал полицию спустя пару минут. И ещё десять пришлось ждать. Далее случилась та же история, что и после смерти старшего Фоксуэлла: меня взяли в участок на допрос. Я всегда не любил подобные государственные места, но именно в тот день моя ненависть и нервозность лились через край. Я презирал каждого офицера, которого видел. Каждое их слово, обращённое в мой адрес, ввинчивалось в барабанные перепонки, точно шприц с кислотой, и мне приходилось как можно усерднее сдерживать себя и не психовать. Ответы, даваемые мной на допросе, были лишены какого бы то ни было эмоционального окраса. Все потуги думать о чем-либо сводились к единой мысли: «Я хочу домой и не хочу никого видеть». Живот безжалостно крутило, оттого находиться в участке было ещё невыносимей. Допрос, который казался длиною в вечность, завершился довольно быстро, но меня не отпускали, так как всё ещё не было прямых доказательств моей непричастности к смерти Адама. Так пришлось сидеть до полного выяснения ситуации. На это ушли чуть ли не сутки. Только после этого меня, наконец, освободили. «Эти кретины не додумались поставить камеру в его спальне — именно из-за их кретинизма я и проторчал хрен знает сколько в этой сраной дыре», думал я по дороге домой. Добравшись до своей квартиры, я ощутил себя непомерно беспомощным. Мне не хотелось делать ровным счётом ничего: ни есть, ни пить, ни читать, ни слушать музыку, ни смотреть фильмы, ни, даже, разговаривать с чернышем. Спать не хотелось априори, так что оставалось тупо сесть на кровать и снова думать. Ох, как же я хотел тогда убить в себе эту способность. К тому моменту я просто уже устал размышлять. Голова болела от любых думов. Яркий свет за окном продолжал действовать на нервы, потому я с пылкостью задвинул шторы. На экране мобильного светились уведомления: пять пропущенных звонков от Мирай и шесть сообщений от неё же. Я заметил это ещё в участке, но отвечать не стал. И сейчас моих сил хватило лишь на то, чтобы написать: «Адам умер. Пожалуйста, оставь меня в покое на некоторое время», и выключить телефон. «В настоящей ситуации у меня, кроме Мирай, никого не осталось, и я отталкиваю её в столь трудный час. Наверное, тот ещё глупец…». Распластавшись на кровати, смотря в потолок, я пытался найти объяснения происходящему. И всё приходило к одному-единственному выводу: виноват тут исключительно я. Меня накрыла лавина меланхолии. Сразу вспомнились годы, проведённые как в забвении, после исчезновения Мирай. «Теперь уже я ощущаю пустоту, Адам. Неужели это и есть депрессия? После твоей кончины мир кажется какой-то глупой шуткой. Очень плохой шуткой. Её создатель явно знал о том, что такое может случаться, так кто же из нас безнадежнее? И к чему вообще такие вопросы? Будто я пытаюсь переложить вину на Бога. Нельзя уследить за всеми муравьями в муравейнике. Кто-нибудь да и будет обречён на муки, которые определённо не заслужил. И тогда получается, что справедливости не существует совсем. Её придумали люди, которые были не во всём согласны с устоями мира. И те, у кого хватало смелости и сил, устанавливали «справедливость», хотя, по сути, просто утверждали свои правила, продолжая придерживаться вечного принципа «выживает сильнейший». Это немного пробивает на смех, однако мне сейчас не до него. Даже плакать не могу. Что со мной происходит?». Так я пролежал долго и не заметил, что за окном стемнело. Я не мог толком вспомнить, дремал ли или нет. Вроде, веки опускал, но терял ли сознание? Не помню. Живот гневно урчал, требуя еды; горло пересохло, но встать с постели я не мог. Словно в одночасье превратился в амёбу. Давно со мной не бывало такой метаморфозы… Боль и прострация — то, что я олицетворял в то время. Я не знал, что будет дальше. На какой-то миг позабыл о Мирай. Всё, что мне оставалось, — тлеющим бычком лежать и ждать, пока это пройдёт. Только оно так не пройдёт. И я понимал это, но едва ли мог быть уверен в том, что через сколько-то дней смогу встать и потихоньку возвращаться к жизни. Шли дни — в дверь кто-то изредка звонил, а я не открывал. Худо ли, бедно готовил себе еду, но из-за вялости постоянно ронял посуду. После трапезы подолгу не мыл её — пока вся раковина не заполнялась или пока не заканчивалось всё чистое. Тело не видело душа по двое-трое суток. Мылся я только тогда, когда голова начинала чесаться. О телефоне и вылазках на улицу забыл напрочь. Все шторы в квартире задрал и в окна не выглядывал. В общем, стал депрессивным мизантропом. Но такой образ жизни продлился недолго. Девятого марта ко мне нагрянула Мирай. — Я не уйду на этот раз, пока ты не откроешь! — кричала она. — Рэй, ты что, забыл какой сегодня день? Хватит уже грустить… «День? А какой сегодня день?..», — спросил я себя, в то время как лежал на ковре в гостиной и смотрел в потолок. — От-кры-вай! — всё стучала Мирай. «Я не хочу», — хотел было ответить я, но понимал, что вряд ли смогу напрячь голос так сильно, чтобы это кто-то услышал. — Мне что, позвонить в полицию? Рэй, ты хоть живой там? Спустя ещё минуты две я всё же смог встать с пола и как-то пойти в сторону двери. Так долго до меня ещё никто не докапывался в тот период. Открыв дверь, я увидел рассерженную, выделявшуюся на сером фоне пигалицу в бордовом пальто, с мокрым зонтом в правой руке и гитарным чехлом за спиной, озарённую падавшим на неё спереди мягким светом. Увы, даже её появление не тронуло меня ни коим образом. — Боже, — она была шокирована моим видом, — что с тобой?! Неужели ты серьёзно всё это время не выходил из дома? И телефон не включал?.. В ответ я лишь промычал что-то неразборчивое. — И говорить разучился?.. Рэй, а ну очнись! — Мирай схватила меня за щеки своими тёплыми, нежными руками. Что-то пробежало у меня по всему телу. Я немного взволновался. — Уже получше. Наверное, ты забыл, какой сегодня день, да? — Я д-даже не знаю, какое число… — пробурчал я. — Девятое марта. Сегодня мой день рождения! И хочешь ли ты, или нет, но пойдёшь со мной! Надо возвращать тебя в прежнее состояние! Нельзя так долго убиваться из-за чьей-то смерти. — Из-за чьей-то?.. Это не «чья-то» смерть. Это смерть моего лучшего друга. — сердито сказал я. — Пусть и так. Но ты сам же из тех, кто в такой ситуации говорит: «Не нужно падать духом — тот, кого сейчас нет с нами, явно не хотел бы, чтобы мы страдали», разве не так? Скажи же мне! — Я не… не знаю. — Да что с тобой вообще? Нет, так дело не пойдёт. А ну, за мной! — и Мирай, схватив меня за руку, с лёгкостью домработницы, выбрасывающей вещи из гардероба для стирки, вытащила моё дряхлое тело в подъезд и, взяв с вешалки пальто, шарф и закрыв за мной дверь, потащила его на улицу. До того, как вышел, я оделся. В карманах пальто обнаружил перчатки и тут же их надел. Снаружи происходило чёрт-те что: мокрый снег неудержимо кружился в метели и врезался в кожу; тучи совсем не поменяли своего оттенка со дня смерти Адама, однако будто бы стали ниже. Мне поплохело. — Ч-что с погодой?.. — поинтересовался я без особой интонации, придерживая голову. — Да вот, зима решила не заканчиваться. Ещё с неделю будут заморозки, только потом потеплеет. Ты даже не знал, что так уже два дня метёт. Но к обеду всё должно успокоиться. — Ясно. А куда ты меня ведешь? — Как куда? Сначала сходим в ресторан, поедим пиццы, мороженого, а потом на свалку съездим — постреляем. Как обычно, в общем, только с сюрпризом для тебя! — Сюр…призом? — Ага. Короче, давай будь веселее! Прошу, хотя бы на этот день. Я очень нуждаюсь в тебе сегодня и не хочу видеть тебя таким. Я посмотрел в её глаза, блестевшие особой, сестринской заботой, и глубоко вздохнул. «Хотя бы на этот день? А смысл тогда грустить потом?.. А грущу ли я вообще? Ничего же не чувствую…». — Ладно, — сказал я, стараясь наполнить ответ эмоцией, скривив губы во что-то наподобие улыбки. И мы вдвоём пошли в излюбленный Мирай общепит. Всё было нормально. Каким-то чудесным способом Мирай вытянула меня из трясины мрака и печали. К обеду моё настроение подтянулось от «неистребимой апатии и пропащего самокопания» до состояния «я могу как-то реагировать на всё вокруг». Вначале прогулки, правда, было совсем неуютно, однако уже в ресторане я мог вполне себе спокойно сидеть за столом. Всё это время с Мирай не сходило то выражение лица, которое так и кричало о желании поразить меня каким-нибудь неожиданным образом. Она смеялась, сама пыталась меня рассмешить, но тщетно; единственное, на что могли рассчитывать её весёлые глазки, — это едва ли заметная ухмылка, да и та — с тенью грусти. После пиццы Мирай съела своё любимое черничное мороженое. Она уговорила меня на то, чтобы я откусил пару раз от её рожка. С тех пор я заметил, как снова краснею, снова испытываю неловкость. И даже на какое-то время позабыл о смерти Адама. Это изумило меня: я не думал, что можно так легко отвлечься. Но, конечно, как только вновь вспоминал друга, так опять впадал в меланхолию. Такой перепад настроения, верно, не пошёл мне на пользу: какое-то время в продолжение моциона мне было не по себе. Пришёл час стрельбы на свалке. Тут-то и случился очередной переломный эпизод. Погода взаправду стала лучше ещё к обеду. К трём часам так и вовсе были видны проблески синевы в небе. Я подумал, что это хороший знак. Однако ошибался. Мирай неизменно стреляла по мишеням, радовалась попаданиям и делилась этой радостью со мной. В один момент я решил поинтересоваться у нее: — Как твои дела в школе? — тогда я позабыл о том, насколько же она ненавидит этот вопрос. Мирай перестала жать на спусковой крючок, опустила руки и наклонила голову вперёд, а затем повернулась ко мне. Её взгляд не выказывал ничего, кроме страха. — Знаешь, вот я уже не просто ненавижу школу, — сказала Мирай таким хрустальным голосом, что казалось, он вот-вот сломается. — Я её боюсь. Боюсь всей её атмосферы. На уроках, на переменах — постоянная тревога. Это ненормально. И когда ненависть перерастает в фобию, это страшно. Очень страшно. — Оу. Прости. Вылетело из головы, что о школе тебя лучше не спрашивать. Ты же уже выпускаешься в этом году? — Да. Совсем скоро. Несмотря на потуги Кэна Пола выкинуть меня, мне позволили закончить обучение… Прошло не меньше тридцати секунд, прежде чем она продолжила говорить: — Сейчас расскажу тебе кое-что. Только тебе. Больше никому не рассказывала. Я переводилась раз в средней школе. Помнишь, я говорила про «подруг», которые у меня когда-то были? Так вот, они были в первой. Когда мы перестали общаться, вскоре я переехала и перешла в новую школу. Там попыталась влиться в коллектив, но те меня не приняли. Они вежливо сказали, что я слишком отличаюсь от них и мне рядом с ними не место. Прошло время. И всякий раз, как я смотрела на компании в нашем классе, что собираются на переменах и после занятий, мне было завидно. Я смотрела и думала: «Хочу так же». Попыталась во второй раз влиться в коллектив. Там меня ещё раз поставили на место и стали жестоко игнорировать всем классом. Я терпела. Настало время старшей школы. Там меня сразу не восприняли как участника класса. Мало того, надо мной начали издеваться из-за цвета моих волос, как будто их должно это волновать! Кому-то не нравилась моя хорошая успеваемость. Я снизила её, так теперь меня упрекали в том, что я больше не вытягиваю, мол, глупая совсем, ха-ха. От этого ещё учителя ко мне стали относиться хуже, ведь я стала посредственной ученицей — на такую не стоит обращать внимание и тратить своё время. Потом, чтобы мама не расстраивалась, приходилось со слезами на глазах зубрить, зубрить, зубрить и зубрить! И это было бессмысленно для школы, ведь я только укрепила статус чудачки. Дальше ты уже сам понимаешь… сплошной мрак. Отторжение ото всех. Их издёвки, игнорирование просьб перестать, учебное давление… — тут Мирай издала такой звук, будто набрала воздух сквозь стиснутые зубы. — Ненавижу. Презираю. Был ещё как-то случай… Я после одного из уроков пошла в столовую, купила обед, а потом ко мне подошёл учитель, который требовал с меня долг за прошлый урок. Он был не в настроении, а я была очень голодной. Я так и сказала ему, дескать, сейчас ем, оставьте меня в покое, зайду к вам позже. А он мне не поверил. Решил, что я вру. Пригрозил вызовом в учительскую родителей. Ну, а в итоге просто взял и выкинул всю мою еду на пол и закричал: «Или ты идешь сейчас со мной, или остаёшься тут и жрёшь с пола!». После такого его, конечно, уволили. Но осадок, знаешь ли, остался. И такое со мной всю жизнь. Ко мне относятся хуже просто потому, что я существую. И у этого будто бы нет причины — словно аксиома, так и должно быть. Я с этим не согласна. И потому хочу доказать, что могу влиять на окружение. Доказать, что я могу быть услышана. Мирай посмотрела на меня так, будто я — её последняя надежда, будто она вопрошала о чём-то. Этот словесный каскад тронул меня настолько, что, мне показалось, я вернулся к обычному состоянию. Я и не знал таких подробностей её школьных похождений. Появилось ощущение, что всё услышанное мной от Мирай три-четыре года назад — детский лепет по сравнению с тем, что я услышал сейчас. Из-за ветра у меня слезились глаза, но вполне могло быть вероятно, что слезились они не только от него. В одно чувство слились переживание, испуг и недопонимание. Последнее касалось сказанных Мирай слов в конце. — Что ты имеешь в виду? — спросил я. Но моя возлюбленная не разрешила недоумения. Внезапно она подошла ко мне вплотную — и её тонкие тёплые пальцы тихо забрались в мои непокорные волосы и ласково теребили их, а её алые губы сплотились с моими. Жаркой волной обдало меня всего с головы до пят. Это был первый наш поцелуй за три года. Я чуть было не растерялся, но вовремя спохватился и совладал с ней. В это мгновение жизнь моя снова возымела смысл. Сердцебиение учащалось с каждой аттосекундой — счастье ненадолго покорило меня всего. Тоска, депрессия — их словно и не было совсем. Я понял, ради чего можно жить дальше, понял, что не вся моя жизнь разрушена. Все обиды, все невзгоды растворились в небытие — остались только мы вдвоём посреди заснеженной свалки. И более ничего. Мирай отпустила меня спустя секунд десять. — Вот и обещанный сюрприз. Рэй, а ты любишь меня? — спросила она, грустно осклабившись. У меня слегка затаилось дыхание. Такого вопроса этот голос мне никогда не задавал. — Д-да. Люблю! — тут же ответил я уверенно, хотя продолжал содрогаться внутри. — Ты всегда мне поможешь? — последовал ещё один вопрос. — Всегда! Иначе ты можешь меня убить. Она ответила не сразу, сначала посмотрела на меня прямо и честно, а затем с оттенком меланхоличной насмешливости произнесла: — А я ведь… убью. — Ты можешь. Я бы не предложил, если бы не было так. — Тогда… Рэй, поможешь мне в одном непростом деле? — взгляд Мирай приобрёл ещё большую томность, а края губ чуть ослабли. — В каком? — Расстреляй со мной мою школу. Враз весь мир перестал двигаться. Сердце моё замерло и в тот же миг бешено забилось. «Что я только что услышал?.. Я не ослышался? Она правда это предложила?!». Даже представить не мог, какой бледностью покрылось моё лицо, как неспокойно вздрагивали ресницы глаз, насколько сильно дрожали пальцы на руках… — Подожди. Т-ты серьёзно? — Абсолютно. Рэй, ты же знаешь: для меня «школа» и «шутка» понятия несовместимые. Казалось, будто каждое её слово отдавалось у меня в костях буйными порывами ледяного ветра. Ладони запотели, хоть на улице и было прохладно. — Нет, подожди, что это тебе вдруг взбрело в голову?! — закричал я. — Почему ты такое мне предлагаешь? — Я просто устала, — Мирай потупила взгляд, точно она оправдывается. — Долго думала над этим, и как только появился ты, у меня сразу появился план. Ты не думай, что я не люблю тебя и ничего не чувствую — нет! Это совсем не так. — Стой. То есть ты… ты хранила меня, как Зеницу Ока, всё это время не из-за любви, а из корыстных целей? Ты хотела сделать из меня соучастника теракта?! — Рэй, послушай… — Мирай, чёрт возьми! Что на тебя нашло? — я яростно замотал головой из стороны в сторону. — Нет. Почему? Не может быть!.. У тебя проблемы с головой! Ты когда ходила к психологу в последний раз? — Лет пять назад, — встревоженно ответила она. — Ты можешь меня выслушать? Со мной всё в норме. — Нет! Это не норма. Отнюдь. Я отказываюсь верить твоим словам. Зачем стрелять вообще? Тебе не жаль, что ли, людей совсем? Мирай вдруг холодно усмехнулась и ответила так, что мой рот раскрылся: — Кто — они, а кто — я? Я — жертва, я просто обороняюсь. Жаль ли мне дурака, что издевался надо мной? Только за его же оплошность! Буду рыдать от того, что мне приходится это делать, потому что довели. А потом забуду. Постараюсь забыть. «Она сошла с ума» — будут кричать потом люди, а я скажу, что теперь спокойна. Буду стрелять в тех, кто меня обидел и в тех, кто дорог им. Я убью каждого во имя своего будущего. Хочу жить достойно — выбираю свой путь. Пусть люди знают, что нельзя доводить других! Пусть они узнают, какого это — терпеть всё это. Как же нужно позволять себя изувечивать морально и физически, чтобы всё так случилось? Они это узнают. Я им всё расскажу. — Что ты, чёрт подери, такое несешь? Как ты им расскажешь, тебе же потом прямая дорога в тюрьму! — Нет, — тут её словно озарило. — Я убегу. Оставлю записку маме и убегу! Прочь убегу. И ты либо со мной, либо подохнешь прямо здесь и сейчас. — Мирай внезапно посуровела, прыснув в меня взглядом, исполненным язвительного презрения, и нацелила на меня дуло своего ружья. Глаза её казались сухой коркой дуба — в них не сквозило ничего человеческого. Они были холодны, мрачны и до жути угрюмы, точно из Мирай выжали всё то прекрасное живое, всю невообразимую бескрайнюю энергию, которая бушующими кровавыми волнами неистово бьется о кожу изнутри юного тела. Этот хмурый взор пророчествовал моему испуганному худшую смерть из возможных — смерть от руки своей возлюбленной. — Эй, это уже слишком. Мирай, не надо так! — Это же все издалека идет, Рэй, — сказала она. — Сначала тебя эти колкости просто раздражают, пока они не переходят во что-то большее. Потом, когда всё доходит до физического контакта, уже злит и тотально обижает. Но последняя стадия, когда ничего не помогло (в том числе и помощь учителей и родителей), — это когда любая мелочь, любая малюсенькая колкость может бешено растеребить нарыв на сердце — а там уже считай часы до взрыва. — Так тебе никто и не помогал. Родителям ты не говорила, учителей ты боишься. Вообще, у этого не должно быть причины. Не знаю, сошла ли ты с ума или нет, но лучше бы ты и вправду просто сошла с ума. А выслушивать все твои проблемы чисто морально очень больно. И узнавать потом твои такие сумасбродные желания, да еще и попытки оправдаться… Скверно это всё. Мирай, может, мои мысли ретроградны и нынче просто модно стрелять в людей, а? Не молчи, скажи же уже что-нибудь. — Что ты такое говоришь! — гневно взвизгнула она, и взгляд её блеснул слезой. — Какой «модно»? Я же сказала, у этого есть причина, я не просто так хочу убивать, не тренд это никакой! Не будь глупым, как все, Рэй, прошу тебя. Ты должен понять. Когда ты сказал мне то, чего не знает никто, в первый день нашей встречи, я подумала, что это знак, перст Судьбы, как хочешь называй. Я думала, ты станешь тем самым единственным, кто сможет меня понять. Пожалуйста… — Но я… — роясь в своих мыслях, я в самом деле силился выудить что-нибудь, чтобы сказать твёрдое «да», подкрепив его аргументами, однако никак не мог понять Мирай. Только по-прежнему почему-то чувствовал, как по особенному трепетно бьется сердце при взгляде на её бледное и полное ненависти лицо. «Почему я всё ещё люблю её? Это совсем не та Мирай, совсем не та! Как можно любить убийцу, психопата? Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет!» — Я не понимаю тебя, прости! — Совсем?.. — Понимаю, разве что, одно — твоё желание спокойной жизни. Я, ведь, тоже желаю того же. И мы могли бы вдвоём исполнить эти желания друг друга. Но моя любовь тебе не нужна. Ты меня не любишь. Правда же? Мирай вспыхнула снова и не смогла ответить слёту. — Честно, Рэй, я не знаю, что чувствую к тебе, — сказала она в итоге. — Столько всего произошло, столько всего было… Не знаю. И тут до меня дошло. Я сразу вспомнил ту мгновенную перемену в лице Мирай несколько ранее. «А что, если её изначальной целью после моего появления была подстава? Она могла так скинуть всю вину на меня, а сама притвориться жертвой в нужный момент… По её мнению, люди — самые отвратительные существа, живущие ложью, лицемерием, эгоизмом, и когда она сказала, что докажет свою значимость, скорее всего, имела в виду то, что покажет своё превосходство на их же поле. А значит, моя роль в этом всём — ключевая. И предательство меня означает безоговорочную победу озлобленной Мирай Прайс над всеми обидчиками. Таким образом, она ещё сможет и самоутвердиться, стоит лишь немножко поиграть в запуганную и униженную. Боже, не хочу верить в это, не хочу… Хоть убей, не могу поверить в то, что твоё сердце настолько очерствело», — эти мысли я не захотел высказывать вслух, пусть каждое слово так и подстёгивало закричать во всё горло. — Тогда почему ты до сих пор не жмешь на курок? — я позволил себе хитро ощериться. — А? — рука Мирай, державшая ружьё, подрагивала. — Могу. Хоть прям сейчас. «Она изменилась, причем колоссально. А все мои знания о ней ограничены лишь моими же воспоминаниями. Теми воспоминаниями, которые с каждым днем уходят всё дальше и дальше в закромах сознания. И скоро они достигнут той точки, что я уже не вспомню, каково это было — любить ту Мирай. Только вот та девушка, что стоит передо мной, — вовсе не Мирай. Кто угодно, но точно не та, кого я когда-то полюбил. Дурацкое факсимиле, не более». — Ну так давай, — я вскинул руки в разные стороны. — Я уже потерял весь смысл жизни. Стреляй. — Я убью тебя, а потом пойду в школу, — решительно заявила Мирай, пока по щекам у неё стекали ручейки слёз. — Завтра же. Как же жаль, что нельзя их убить по одному только моему желанию. Вот бы они и вправду исполнялись! Тогда не пришлось бы марать руки самой, а усыпила бы их какая-нибудь случайность. Сказала бы просто: «хочу, чтоб они все сдохли!» — а они и сдохнут. «Как славно, что в твои руки не попал Дневник». — Когда у тебя худший день, главное помнить, что у кого-то он лучший, — продолжала она. Будто тянет время. — И это нормально. Эта мысль помогает сохранять баланс души, чтобы не потерять рассудок. И знаешь, если завтра у меня будет лучший день, то у тех, кто умрёт, явно худший. Не находишь ли ты это логичным? — Но мир, ведь, хаотичен. Ты не можешь быть уверена в том, что завтрашний день будет лучшим в твоей жизни! А вдруг тебе станет плохо? — Хаос лишь в человеческом восприятии. На самом деле, мир всецело состоит из порядка и гармонии. — Но раз хаос — это человеческое восприятие, то он также является частью человека. — Заткнись! — только и смогла противопоставить Мирай. — Ты, верно, меня не понимаешь. И почему-то от этого очень больно… — Трудно понять мысли на социальную тему, которые идут вразрез с понятием гуманности. — Я готова отринуть человечность, чтобы избавиться от нелюдей. — Зачем же так жестоко? — А зачем им жить? Если они сейчас такие, то в будущем вряд ли изменятся. Они вырастут, станут частью нашего шаткого общества, будут распространять свою ограниченность, как какой-нибудь вирус… Потом, не дай Бог, заведут детей, будут учить их остерегаться других людей, которые почему-то им не нравятся, а дети посчитают нужным ещё и поиздеваться над «не такими». Я лишь покачал головой. — Ты не станешь прежней, даже если совершишь то, что задумала. Мирай лишь хмыкнула, подняв свои пустые глаза на свинцовое небо. — Я верю, что всё наладится, — промолвила она. — Потому что моя вера — вера в человечность, и в её победу над всем злом. Мне противно думать о войнах, убийствах, насилии и всём в таком духе, но… именно ненависть к этим вещам и порождает желание бороться за их искоренение. Это, безусловно, парадокс. Ну, что ж поделать — такова уж человеческая натура. Любыми способами избавляться от раздражителей и вредителей. Потому что испортить жизнь кому-то — им ничего не стоит. Так почему же я должна это терпеть? Я не позволю им испортить свою жизнь и чью-то ещё. Ха-ха. Не позволила бы… — она вдруг погрустнела, но ружьё всё также угрожающе было направлено прямо мне в лицо. — Я жду, когда ты уже выстрелишь, — сказал я, а сам сосредоточился на тёмной мгле в дырке, что зияла всего в футе от меня. Мирай всё никак не решалась, и тут я осознал, что она так и не решится. Поэтому я вознамерился провернуть ловкий трюк. Пока Мирай дрожит, левой рукой я резко берусь за дуло, и оно слегка отходит от моей головы. По рефлексу Мирай жмёт на курок — и пуля просвистывает у меня над ухом. Я отдёргиваю руку и обезоруживаю пигалицу. Взяв ружьё за дуло, со всей дури ударяю им по земле. Приклад разлетается. — Что ты делаешь, отчим с меня шкуру сдерёт! — зычно кричит Мирай и падает на колени на землю. — Да плевал я. Так ты никому не навредишь. Да и к тому же, разве отчим не должен был наказать тебя за пистолет, который ты выкрала у него, отдала мне, а я потерял? — Пистолет был в кобуре, и Роберт пользуется своим арсеналом только летом, так что ещё не заметил пропажи… Ружьё же сразу заметит. За что, Рэй? — она плакала навзрыд. И мне впервые было так всё равно на это. — Почему ты так поступил? — Верни мне мою Мирай… — пробубнил я себе под нос, обращаясь к тому, кто постоянно за всем следит. — Что ты сказал? Не стерпев этого голоса, я заорал так сильно, как только мог: — ВЕРНИ МНЕ МОЮ МИРАЙ! В воздухе на секунд десять повисла тишина. — А? — она скривила лицо. — Ты что, с ума сошёл? — и, встав с земли, сделала шаг в мою сторону. — Не подходи, ты! — я попятился назад. — Уйди! Я тебя не знаю, и знать не хочу! — Рэй… Мне вообще-то обидно. — Плевал я на твои чувства! Плевал! — и рванул прочь со свалки, прочь от подделки своей возлюбленной. «И всё же ты должен соображать, что та, кого ты помнил, и та, кого ты испугался, — один и тот же человек», — этот голос, тяжёлый и резкий прозвучал у меня в ушах так, что резануло слух. — Какого чёрта ты ответил только сейчас?! — взвизгнул я, пока бежал до остановки. — Сгинь, слышать тебя не желаю! «Тебе сложно принять всё это». — Исчезни, дьявол! Он умолк, а я тем временем добежал до автобуса, который очень удачно стоял на остановке, словно только меня и ждал. Запрыгнув в него, я сел как можно дальше от водителя, в самый зад, и не сходу почуял дрянной колхозный запашок. Людей почти не было. Помимо меня — старик с длинной седой бородой, читающий какой-то фолиант, и парень лет шестнадцати, громко слушающий музыку в наушниках. Он сидел впереди меня, и я отчётливо слышал крик Честера Беннингтона, что исполнял «Faint». Можно было бы подметить символичность этой композиции в данный момент, но она тесно сплеталась с лицом, которое я так силился забыть в те минуты, так что мне было впервые зябко от хорошей музыки. Со лба льётся пот, тяжёлое дыхание разносится по салону. Автобус отправляется в путь, в город я приеду ещё не скоро. Есть время, чтобы сквозь слёзы переварить всё, что произошло. Но думать совсем не хотелось. Охота было переместиться в темнющий вакуум и остаться там навсегда. Я решил, что домой не вернусь сразу. «Мне нужно проветриться, мне нужно проветриться, мне нужно…». Поездка была невыносимой. Сиденье оказалось таким жёстким, что чудилось, будто я сижу на малюсеньких металлических иголках, и они невероятно медленно протыкают ткань моих джоггеров и пытаются добраться до кожи. Форточка была закрыта — это также давило на мою нервную систему. Свежий воздух мне тогда явно бы не помешал. Не надышался ещё по пути. Да, депрессию как рукой сняло, но это был лишь временный эффект. Очевидно: наступит вечер этого же дня — и пиши пропало. Ведь то, что случилось на свалке, — несомненно сильнейший удар из всех, что я испытал. Разумеется, все переживания накроют меня одной большой снежной лавиной, в которую в одночасье превратится ком из прошедших мук. И я не уверен, справлюсь ли. Что будет завтра, нет, через полчаса-час — я понятия не имел. Мне было неимоверно страшно. От безумных сердечных треволнений всю дорогу в город я чесал кожу на руках, шее, лице… О, как хотелось забыться, как хотелось улететь далеко-далеко, но я всё ещё оставался в чёртовом смрадном автобусе, с глухим любителем орущих мужиков и угрюмым дедом-некромантом. Можно было бы нервно посмеяться, да мне было не до смеха. Я отсчитывал секунды до приезда в родные края. Наконец, двери распахнулись — и я выпрыгнул в город. Вроде, самую малость успокоился. Только стоило это заметить, как мной овладела прежняя тревога. Колени задрожали — меня качало, но не тошнило. Словно я превратился в полую куклу, и во мне не осталось ни эмоций, ни чувств, ни мыслей, ни инстинктов. Какой-то незримый кукловод тянул нити, и конечности моего тела двигались независимо от меня. Хотя я всё понимал: и то, куда иду, и то, что я действительно куда-то иду. Куда именно — не важно, важен сам факт передвижения. Не стою на месте — и хорошо. Вокруг так много происходит, и среди всего этого будничного хаоса я — как маленькая букашка. Никто не знает, что со мной. Никто и не подозревает. Да и не хочет — всем всё равно. В один момент я начал чувствовать своё тело. Хоть руки-ноги по-прежнему двигаются неуверенно, я могу контролировать их. Я иду. Иду и озираюсь. Как же много всего. Как много машин, людей, витрин, рекламы — и от всего так мутит! Мир — кругом, и я уже бегу. Жалкое зрелище. «Это только подтверждает мою слабость. — проносится в голове, но нет никакой уверенности, что это действительно мои мысли. — Только и могу, что убегать. Плыву по жизни, как бревно по течению. Моя жизнь… она разрушена. Все мои старания, все мои страдания — всё зря! Всё, абсолютно всё! Никого больше не осталось: ни Гарри, ни Кристофера, ни Адама, ни… Мирай. Теперь я один. Навсегда один. Что мне делать дальше? Кто протянет руку, если моя уже ослабла? Помогите, кто-нибудь!». Никто не замечал мальчика, что бежал стремглав по улице и плакал. Ни автомобилисты, ни прохожие, ни, даже, животные. Как будто я пытался кричать. Нет. Все мои мольбы о помощи — лишь в собственном сознании. Да, внешние признаки выказывают мытарства, но кому какое дело? Ветер постоянно подталкивал меня сзади и как будто бы шептал: «Кричи, ну же! Кричи!». И правда, надо было покричать, покричать навзрыд — так, чтобы весь воздух был изрыт криками; так, чтобы все вокруг знали, что за амбивалентность сжигает мою душу. И мне очень хотелось, но что-то сдерживало. Нормы приличия, какой-то уличный порядок, люди? Да чихал я на них! Сам не знаю, почему тогда не смог позволить сердцу покричать, хоть ему так хотелось!.. Ещё никогда меня не поглощало такое чувство заброшенности и отрешённости. Я продолжал спешить в никуда, попутно проклиная себя и весь мир — и в то же время бесплодно прося у этого мира о помощи. День уже подходил к своему завершению. Тлеющий закат почти утонул за горизонтом, сумерки заполнили город — и тут же он осветился. Помимо каких-то билбордов и магазинных витрин с ресторанами, вдоль сонной улицы рядами двойные фонари изливали рыжеватый свет, придавая померкшим зданиям такой же оттенок. Народа меньше не становилось. Наоборот, самый час для возвращения по домам. А я продолжал оставлять всюду свой след и, судя по всему, собрался оставить его в каждом уголке этого безучастного города. В какой-то миг начался небольшой снегопад. Недели две назад я бы сказал о нём, что он романтичный. А теперь мне до лампочки. Я просто нёсся куда глаза глядят. И враз споткнулся и повалился на землю. Холодную, мягкую благодаря тонкому белому слою. Вставать я не спешил. Полежал с полминуты и, как внезапно перестал слышать шум, поднялся. Огляделся, вокруг — никого. Ни единой души. Пусто. Город осиротел. Света тоже не стало. Всё погасло. Мгла окружила меня со всех сторон. Никаких признаков мегаполиса, кроме высоток и конструкции улиц. Даже автомобили исчезли. Не слышно ни звука. Абсолютное одиночество. Только спустя некоторое время, побродив по тёмным окрестностям, я заметил, что снежинки падают не так, как должны. Вернее, они совсем не падают. Они планировали наоборот — с земли в пепельное небо, точно плёнку прокручивают задом наперёд. «Это не сон. Это точно не сон. — заверял я себя. — Нет, я не засыпал. Что происходит?», — да, у меня была полная уверенность в том, что всё происходящее реально, и что я действительно один-одинёшенек. Спрашивать что-либо у черныша мне не хотелось, да и вряд ли он отозвался бы. Поэтому приходилось просто бродить и смотреть на привычные пейзажи под новым углом. «Странно. Почему-то пришло успокоение». Оно было недолгим. Вдруг повсюду раздался удар по струнам акустической гитары. Аккорд громким эхом прошёлся по городу, точно ураган. У меня возникли мурашки. «Здесь кто-то есть?». И стоило только задать этот вопрос, как меня словно цунами окатило. Я упал на землю, услышав знакомый голос. Звонкий, как весенний ручей, голосок, пронзительный и сладкий. Это она играла на гитаре и начала петь. Паника окрасила моё лицо. Я порывисто встал с земли и, плотно закрыв уши руками, рванул в неизвестном направлении. Наконец-то я мог кричать. Впервые загорланил так, будто подвергаюсь зверским пыткам в каком-нибудь подвале. Острой, как отчаяние, нотой ворвался вопль в апокалиптическое безмолвие города, прорезая тьму, и, сливаясь с вокалом Мирай, понёсся по опустелым улицам. Всё это — чтобы заглушить её как на зло безупречные игру и пение. Однако это не помогало. Отнюдь, музыка только становилась громче. «Прекрати!». Это был самый настоящий ад на земле. Выбежав из каменных джунглей, я добрался до набережной. И даже там снежинки всё планировали ввысь, а ненавистный голос протекал сквозь ладони прямо в барабанные перепонки. «Прощай, мой милый, мне будет тебя не хватать, и что тревожит твоё сердце мне больше никогда не узнать…», — слышал я. И отдал бы всё богам, лишь бы не слышать. «Убирайся из моей головы! — ревел я. — Убирайся! Кто-нибудь, помогите! Пожалуйста, ну кто-нибудь, умоляю! Почему я сейчас совсем один? Услышьте меня, кто-нибудь! Как же я хочу отмотать время назад, на пять, на десять лет, до своего рождения, чтобы я всё изменил… Всё, вообще всё! Все ошибки, решения и прочее… Пожалуйста, помогите, я больше не вы-дер-жу!..». Я буквально лишался рассудка. С каждой секундой становилось всё больнее и больнее. Меня будто бы вслепую пронизывали ножами толпа клонов Мирай, не пряча звериный оскал. «И те дни уже не вернуть, забудутся они сквозь года. Но даже если забудешь ты, обещаю, я — никогда». «Хватит, молю! Перестань!». Я шёл вдоль железных перил, от реки меня отделяло совсем ничего. На секунду в мой воспалённый мозг закрался помысел об утоплении. Но он тут же ушёл, стоило поднять взгляд с холодной воды вдаль. Всё вокруг опалило лучами восходящего солнца. Или заходящего? Небо всё ещё было тёмным, но горизонт вдали был чист, и там горел красный диск, сражая моё лицо кровавым светом. Влага со щёк не испарялась, и в тот момент её стало только больше. «Давай окрасим всё в бордовый — наполним кровью все колодцы? Ты ведь знаешь, держу я своё слово. И до сих пор мне всё неймётся». Я закрыл лицо руками и повалился коленями на плитку, рыдая. «Когда же я в последний раз так сильно плакал? Не помню. И ничего помнить не хочу. Вообще. Спасите…». «Ла-ла-ла-ла-ла. Ла-ла. Ла-ла-ла-ла…». Неожиданно случилась резкая смена обстановки. Я выл уже посреди полного мрака. Мирные акустика и голос стихли, в голове гулким эхом, точно волна, разбившаяся о бетон волнореза, отдавались последние звуки струн и междометия. Уши заложило звенящей тишиной. «Что произошло?», — я перестал скулить и поднялся. Сзади меня стоял рояль. Он был подсвечен и своим блеском манил. Это так напомнило мне то место… «Нет… не хочу». Вопреки своим же словам, я подошёл к нему. Зрачки мои, в которых отражались чёрно-белые клавиши, источали изнеможение, а красные следы от слёз под веками только подчеркивали это. «Музыка — это диалог, — сказал я себе. — Здесь только я и рояль. Больше ничего. Что же, стало быть, мне поговорить с самим собой? — постояв ещё с секунд двадцать, я вспылил и двумя пятернями шлепнул клавиатуру. — Какой смысл мне говорить с самим собой, если это не принесёт толку? Это не односторонний диалог — это истошный крик о помощи в тишине! Чистейший звук клавиш, моя энергетика, мои эмоции и желание самовыражения. Самовыражение, направленное в никуда, ведь здесь просто пустота…». Теперь я был уверен, что это сон. Но разве я уснул там, на набережной? Или уснул раньше? Это было неясно. Однако мне было по боку. Я сам не понимал, чего хотел. Оставалось только прильнуть спиной к инструменту и закрыть глаза. А можно и не закрывать — разницы никакой. «Захотел вернуть себе прежнюю жизнь, да всё пошло крахом. Ничего не понимаю и мне страшно. Теперь я на твоём месте, Адам». Вмиг рояль за спиной исчезает — и я падаю на пол, покрытый прохладным ковром. Эту комнату я узнаю из тысячи. Гостиная квартиры Прайсов. «Да что это такое-то, а?..». Без хозяев это место смотрится жутко. Всё такое голубое, такое безжизненное и печальное. Исследовав кухню, ванную и комнату миссис Прайс, мне оставалось зайти только в обитель Мирай. Зачем я вообще этим занимался? Бог его знает. Больше делать было и нечего. Я открыл последнюю дверь и узнал, что всё это время был не один в квартире. Воздух в комнате, который прежде уже весь был изрыт криками, слезами сожалений и нервным смехом, куда-то начал пропадать. Передо мной, обвенчённая петлёй, очень медленно качалась девушка. Взгляд мой сначала зацепился за пятки, потом постепенно залезал по одежде вверх, и в конечном счёте достал до мертвецки бледного лица, которое больше не изображало эмоций и никогда более не изобразит. Я сразу вновь вспомнил Адама, всё нутро моё было вывернуто наизнанку — долго ждать рвоты не пришлось. «Это же просто кошмар, да?! Это же не по-настоящему! Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет!», — причитал я, скукоживаясь на полу. И только всхлипы были слышны в нестерпимой тишине мёртвой комнаты. Но и тут я надолго не задерживаюсь. Минует минута — и подо мной уже кафельная плитка. Замечаю перемещение, встаю. Это школьный коридор. Незнакомый мне абсолютно. Громадным сюрпризом стало то, что все стены, весь пол, все окна были заляпаны кровью. Словно здесь убили всех, кто когда-либо появлялся в этом месте. Тонкий серп луны светил сквозь багровую пелену на стекле и не внушал ничего, кроме отчаяния. Вопросов больше не осталось. Не осталось ничего, кроме боли. И никто, ничто мне не поможет. Точно какое-то проклятие. Разве я это заслужил?.. Я очнулся у себя в постели. Глаза всё так же болели, тело — измочаленное. Неописуемый опыт. Я был рад, что лежал под одеялом и смотрел в потолок. «Самый реалистичный сон в моей жизни», — сказал я шёпотом. И тотчас до меня долетели слова: «Доброе утро, Рэй. Сегодня очень важный день». Я оставил это без комментариев. «Я понимаю, ты устал, тебе плохо, у тебя ушла земля из-под ног, и ты не знаешь, что делать. К тому же, запутался в собственных чувствах, и в сознании — полнейшая чехарда…». — Уже утро, правда? — наконец лепечу я. «Верно. И тебе лучше побыстрее встать». — Зачем? «Мирай сейчас не в себе». — Мне-то что? — съязвил я. — С этой Мирай покончено. Мне ненавистна она. Отвяжись. «Знаешь, перед озлобленным человеком нет никаких препон. Ты и вправду думал, что поломка оружия её остановит?». — Что ты имеешь в виду? «Время идёт, колодцы заполняются кровью», — только и сказал черныш. И до меня тут же дошло. — О, Боже… Вот дрянь! — выжимая из организма остатки сил, я пулей вскочил с постели и, пропустив весь утренний ритуал, накинув первую попавшуюся куртку и обувь, рванул прочь из дома.