Глава тринадцатая: «Слабый и Эпиграф Человеческой Упрямости».

«Зачем я бегу?.. — спросил себя, жадно хватая ртом воздух. Мышцы жгло огнём, а кровь была едкой, как кислота, и она свирепо бушевала внутри меня. Я не останавливался. — Чтобы предотвратить непоправимое? Нет, не так. Я не могу оправдываться лишь желанием не допустить катастрофы. Меня сжигают противоречия, и сейчас во мне нет уверенности в том, что я делаю это ради людей. Вернее, пятьдесят на пятьдесят. Да, я слаб. Потому что по-прежнему что-то чувствую к Мирай. Ненавижу себя за то, что не смог подавить чувства. Но, ведь, защищать её от глупостей и опасностей — моя обязанность. Ибо я — первый, кто проявил инициативу в отношениях. В обеих реальностях. Захотел быть с ней, и разве прежние отношения стоят чего-то, если сегодня я могу просто бросить её на произвол судьбы, даже если она творит кошмарные вещи? Я должен оберечь её от этих вещей. Успокоить, спасти, как давным-давно… До сих пор не верю, что этого уже нельзя сделать. Черныш был прав: Мирай из настоящего и Мирай из прошлого — один и тот же человек, хоть и с колоссальными изменениями. Может, я всё ещё зависим от неё. А может, просто подсознательно пытаюсь уберечь последнего оставшегося в живых близкого человека. Это сейчас не важно. Важно — успеть, пока не стало совсем поздно. Ещё и мозг на пределе. Так много всего… С одной стороны — то, о чем думаю; с другой — то, что чувствую. Да уж, бой не из лёгких. И что же одержит победу? Возможен ли здесь победитель? Не хочу говорить наперёд, ведь я не уверен. А чью победу желаю? В том-то и дело, что не знаю. Единственное, чего точно хочу, — это успеть. А всё остальное — лишь чтобы сильно не переживать. Но, как ни парадоксально, моё сердце разрывается сейчас, и от этого снова больно. Однако я не имею право жаловаться, ибо испытывал боль и посильнее. Главное — не опоздать!». Где-то параллельно с этим ураганом мыслей я поймал такси и предложил водителю все свои деньги, что были с собой, только бы он доехал как можно быстрее. Сто семьдесят долларов улетит — да в те минуты это было такой мелочью… Молча я поблагодарил Маргарет Прайс за то, что когда-то она взяла меня на работу. Именно из-за неё я смог позволить себе такие риски. И, как минимум, только ради неё уже можно постараться. Ни за что бы не простил себе горе этой женщины. Если с Мирай что-нибудь случится, Маргарет немедленно впадет в прострацию. Я-то знаю. Подобное уже случалось. И поэтому я больше никому не позволю страдать. Никогда. Никогда. Никогда. Никогда! Никогда! Ровно через десять минут я прибыл. Первое, что бросилось в глаза по выходе из такси, — куча народа, столпившаяся вокруг здания школы. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то звал на помощь, а кто-то просто стоял и смотрел на всё с интересом зеваки, не понимая, что вообще происходит. «Неужели опоздал?..». Я прошагал через сонм людей и оказался у входа в школу, к которому никто не осмеливался подходить. У самой двери лежал бычок от знакомых сигарет. «Это правда. Она здесь. Но почему всё ещё нет полиции?». Я невольно взглянул на время и поинтересовался у ближайшего юноши, когда началась суета. «Минут пять назад тревогу пустили. Полиция уже едет. Ну и чокнутая! Пора директору задуматься об охране, пусть засунет свою экономию себе в задницу…», — ответил он и продолжил рассуждения на тему безопасности. «Как так? — изумился я следом. — Пять минут назад я был на полпути сюда. А ещё пятнадцать минут до этого только вскочил с постели. Какого чёрта?!». Долго размышлять времени не было — я решительно вбежал в здание школы. Это были те же самые коридоры, которые совсем недавно представлялись мне во сне окроплёнными кровью. И теперь я отчётливо слышал вопли, которые долетали до меня откуда-то сверху. На долю секунды во мне поселилась пугающая неуверенность. Очередная ситуация, в которой оказался впервые. Но всё же, призвав на помощь всё своё самообладание, я не стал мешкать и, заключив, что звуки доносятся со второго этажа, направился туда. Плевать на страх, плевать на мистику, плевать на всё — нужно отыскать Мирай до приезда патруля. Таков был мой ультиматум. «Странно, но на первом этаже ни одного трупа». Найдя лестницу, я побежал по ней и достиг второго уровня. Здесь острые возгласы были слышны ещё лучше. Пошёл на них. Не прошло и минуты поисков, как из класса в футах тридцати от меня выскочил мальчик лет шестнадцати и, изливаясь кровью из ножевых ран в области груди, бедра, живота и ноги, неистово стоная, пал на кафельный пол. Там его голос и стих. Я не успел даже шокироваться — из этого же класса вышла Мирай, вооружённая кухонным ножом, что весь был окрашен алым. Она запрокинула голову и маниакально поглядела в мою сторону. И тут же, точно гончая, сорвавшаяся со сворки, ринулась ко мне. В те мгновения я видел, как необузданно бушует пламя в её глазах, как кривая улыбка уродует лицо. Оно больше не казалось мне милым. И под левым глазом в свете люминесцентных ламп сиял синяк. Мирай была в футах трёх от меня, замахнувшись ножом, прыгнула и… Я, что было мочи, сжал кулак и в моменте ударил её прямо по правой щеке. Она отлетела к стене, и окровавленный нож выпал из её рук. Сам ещё не уразумел, что сделал. Меня опалило жаром и мысль, как искра, сверкнула в голове: «Никогда бы не подумал, что ударю её». Поначалу Мирай лежала недвижно, так что мне страшно показалось, будто бы я перестарался. Но я аккуратно подошёл к ней, и от безумной ужимки на её лице ничего не осталось — она уже вся дрожала и плакала. И то, что я услышал, как только приземлился на колени, повергло меня в ужас: — Я-я пыталась у-убить Роберта. Я п-почти смогла это сделать… — Что?! — К-когда я вернулась вчера домой, мы опять по-подрались. Из-за ружья. А там ещё и потеря пи-пистолета вскрылась. Меня так ещё н-никто никогда не бил. Сегодня рано утром я-я взяла нож с кухни и ударила его два раза в бок, с-спящего. Б-больше не смогла. Вспомнила маму и её муки. П-поздно, правда. Роберт проснулся от боли, мама — от крика, и я убежала. Г-господи, я такая дура. И сразу после этого почему-то пришла в школу и начала резню… — Почему? — немедленно спросил я. — Если бы я знала! — возопила Мирай, яростно замотав головой. — Рэй, убей меня этим ножом, — еле слышно, тоненьким голоском сказала она. — Пожалуйста. — Что?.. — эта просьба прибила меня к земле. Уверен, меня нельзя было сдвинуть с места даже целой эскадрильей истребителей. Весь побледнел. В груди защемило. — Ты был прав. Я убила их… Убила всех, кого видела: пару учителей, восемь школьников — всех до кого смогла добраться. И сейчас чувствую столько всего — но никакого успокоения. Кажется, будто стало ещё неспокойнее. Такое ощущение, словно во мне заключена целая Вселенная — и в ней рождаются звёзды, одна за одной, ежесекундно, беспрерывно. Я уже ничего не понимаю и так много чувствую, что хочу умереть. Я хочу умереть, слышишь?! Сама не решусь на самоубийство, ведь слишком слаба. Да, я решилась на этот поступок, но кто бы что ни говорил — отдать свою жизнь куда сложнее, чем забрать чью-то другую. Прошу, убей меня. Ещё чуть-чуть — и я бы достиг состояния анатмана. Настолько происходящее вокруг казалось мне бредовым. Я был максимально беспомощен, и у меня как будто бы атрофировались конечности. — В этом коридоре нет камер, — сказала Мирай. — Убей меня и скройся — все решат, что я наложила на себя руки. Пожалуйста. — Ты эгоистка, — вымолвил я наконец. Взял нож и выкинул его куда подальше. — Да как ты смеешь вообще заставлять меня убивать тебя?! Хоть ты совсем не та Мирай, которую я помню, но именно ты сейчас напоминаешь её сильнее всего. Знай, я тоже слаб. Я не смогу погасить свою любовь, что бы ни случилось. Но и прощать такое не собираюсь. Поэтому оставлю тебя здесь и… будь, что будет. — С каждым оброненным словом я всё меньше и меньше верил себе. Слишком болезненно было произносить всё это. Внутри я просто разрывался. Казалось, что если говорить правильные вещи, то и будущее станет благосклонно ко мне. В глубине души всё ещё тускло светилась надежда на счастливый конец. И как на зло — Мирай промолвила: — Вот как, — на её лице отразилось глубокое душевное волнение. — Значит, записку зря написала? — Какую ещё записку? — Предсмертную. Оставила маме в своей комнате ещё перед сном. — Зачем ты её написала? Ты же знала, что не сможешь умереть. Да и к тому же, где твои мысли о матери? Разве ты не переживаешь за неё больше всего? — Я послушалась тебя, — края её губ снова чуть приподнялись. — А? — Два варианта: либо я убиваю и возвращаюсь довольная и спокойная, либо умираю тут от того, что начала страдать ещё больше и не в силах стерпеть такую боль. И не промахнулась. Но если я останусь в живых, то тогда всё будет напрасно… Нет! Я так не могу! Хотя бы напоследок нужно ещё раз перебороть себя. Я достигну своей цели — и меня никто не остановит! Никто, слышишь? НИКТО! Мирай резко встаёт с пола и отталкивает меня. Добирается до ножа и начинает с сумасшествием резать себя — вонзает лезвие то в живот, то в грудь. То в живот, то в грудь. В живот. В грудь. В живот — в грудь… И глаза её в последние мгновения язвительно смеются над этим миром, который вот-вот лишится ещё одной измученной души. Так она и падает бездыханным телом прямо передо мной. И только тогда я замечаю, что мои руки запятнаны кровью. Её кровью. И целая пунцовая лужа образовывается под ногами. «Она окончательно рехнулась», — сказал он, не дав тишине растечься вокруг. Я ещё постоял с секунд пять в невиданном дотоле состоянии, и изо всех своих сил, напрягая каждую клеточку тела и связки, исторг ор отчаяния. С этого момента мой рассудок перестал существовать. Громогласный вопль, изданный мной, казалось, должен был достичь края галактики. Вмиг меня поразила такая боль, что сознание помутнело. Только вот падать в обморок я почему-то не собирался. Вместо этого начал что-то бубнить себе под нос (безусловно, бессмысленное) и медленно, шатаясь, идти в сторону лестницы. Снаружи стало ещё больше людей. Каждая фигура маячила перед глазами, каждый предмет — и всё это качалось, точно я был на борту какой-нибудь шхуны в шторм среди моря. Ноги несли меня неумолимо, куда — Бог его знает. Единственное, что я сознавал, — это движение. Остальное меня ни капли не трогало. До тех пор, пока я не столкнулся с Маргарет Прайс. — Рэй, ты был там?.. — спросила она, прикрыв рот руками, словно перед ней явился маньяк. — Я только из больницы: положили Роберта; знаешь, что Мирай сделала с ним? Я зачем-то вытянул дрожащие руки перед собой. Красные пальцы и ладони въелись в сетчатку глаза. — Мирай… Я… не убивал… Мирай… мертва… Десять трупов… Сошла с ума… Я… Я… Помогите… Маргарет вдруг сделала такое лицо, будто я убил её дочь. — Рэй. Только не говори мне, что ты… — Мертва… Мирай… Я не убивал… Не я… Миссис Прайс оторопела. Сделала несколько шагов назад и закричала, чуть не потеряв равновесие. А после добавила: — Где полиция?! Срочно сюда! Эти слова дошли до меня вместе с сиренами неподалёку, и напугали. Я всё пытался сказать что-нибудь членораздельное, но тщетно. — Это не я, не я, не я, не я, не я, не я, не я, НЕ Я! — только и протараторил, как псих, и убежал с территории школы. Автомобили, люди, животные, здания, деревья и земля — всё вертелось, вертелось, как будто в смерче. А в голове то и дело кто-то шептал: «Во мне не осталось ничего, кроме слабости»; «Обречён»; «Навсегда один»; «Помогите»; «Ничего, кроме слабости»; «Это конец»; «Обречён»; «Кто виноват?»; «Помогите»… Точно заевшая пластинка. И иголка протыкает мне мозг, меня всего пронзает, я ощущаю боль, но внешне выгляжу, как обычный умалишённый. В ушах стоит такой гул, словно все демоны преисподней с воем взвились вокруг моей персоны. Впереди будто туман: не вижу, куда движусь, и не могу остановиться. Я больше ничего не слышу, только голос обездоленного изнутри. Не понимаю, как я до сих пор живой. Почему я живу? Почему всё ещё страдаю? В таких размышлениях я набрёл на пешеходный переход и заметил дорогу. «Всё кончено. Мне надлежит покончить со своей несчастной жизнью прямо сейчас. Иначе я превращусь в овоща без чувств и эмоций. Я так устал. Хватит с меня. Я не выдерживаю». Я ступил на проезжую полосу, когда свет на светофоре говорил пешеходам «Стоять». Осталось сделать ещё несколько шагов, чтобы выйти прямо на машину. Я сделал один такой. Автомобиль проехал с бешенной скоростью в паре футов от меня. И ещё один. И ещё. И ещё. Остался всего шаг. Ну же! Я сделал глубокий вдох и хотел было пройти вперёд, но… «Ну же! — донеслось из ниоткуда. Я обернулся и никого не увидел. Голос был очень похож на голос Мирай. А потом понял — это тот ворох воспоминаний, что когда-то постоянно бередил меня. — Побежали, ну же! — кричит мне Мирай, и убегает к мосту в холодный, и одновременно тёплый зимний вечер, а я — вслед за ней. В который раз… Как будто, кроме этого, у меня ничего и нет. И действительно: ничего, кроме воспоминаний, у меня не осталось, а конкретно это — почему-то приходит чаще всех остальных». В одночасье сердце сжалось. Я стал давиться слезами, а затем пал на колени, прикрыв лицо руками. Никто не подошёл и не сказал мне прекратить или успокоиться. Я продолжал рыдать на грязном асфальте, вспоминая Мирай. И ничего не мог с собой поделать. Ведь всё ещё боялся умереть. Всё ещё был слишком слаб. — Вот он, ловите его! — воскликнула остервеневшая Маргарет, однако не одна, а с отрядом полиции. «Как же она нашла меня, неужели проследила?». Меня схватили и повязали. Мощное усилие воли вместе с ударом дубинки заставили встать. Тело грубо затащили в машину. Повезли в участок. Я — подозреваемый в убийстве школьницы, что забрала с собой на тот свет десять человек. Но ни удивления, ни волнения, ни протеста от меня никто не получил. К тому моменту я уже потерял всяческий контроль над собой. Делайте что хотите — мне уже всё равно. — Так ты живой?! — меня кинули в соседнюю камеру с Нэйтом Ратрином. Вот так ирония судьбы. Только даже на это было наплевать. — С чего бы ему быть мёртвым? — поинтересовался офицер, закрывая решётку. — Да нет, просто я его знаю… Он пропащим студентом был в институте, где я преподавал. А потом его выгнали. Я уж думал, он откинулся давно. — Ясно, — безынтересно сказал офицер и перед тем, как временно покинуть нас, добавил: — Отойду на пять минут, сидите смирно. — Каким образом, чёрт возьми? — спросил Ратрин, как только хлопнула железная дверь. Я поглядел на него отсутствующе. Рот мой был чуть приоткрыт. Отвечать не хотелось. — Я думал, Адам тебя прикончил! — Адам повесился, — вдруг сказал я. — С тех пор в моей жизни происходит сущий кошмар. Это похуже ада. Хуже смерти. И я сам не понимаю, каким чудом до сих пор сохранил рассудок. Недавно его оторвало. А теперь он снова со мной. Как это работает? Не понимаю. Слишком много не понимаю! Никто не хочет отвечать на мои вопросы, никто не хочет помочь мне! — Так значит, ты по-любому получил по заслугам, раз заявляешь, что испытал что-то похуже смерти. Тогда я спокоен. У меня на днях суд будет. Боюсь, мы с тобой расстанемся совсем скоро. За что ты загремел-то? — Я НЕ УБИВАЛ! ЭТО БЫЛ НЕ Я! — внезапно возопил, словно меня прибило тысячей ржавых гвоздей. — Полегче, парень. Тебя что, подставили? Понимаю. Меня, вот, тоже какая-то крыса сдала. Есть маленькое подозрение, что это был Адам, ибо он не явился на всеобщее собрание, когда всех участников банды застигли врасплох. — Ты прав. Это он сдал тебя. А я помог ему. Ратрин ухмыльнулся со злобной усмешкой. — Урод. — Мы оба обречены. Оскорбляй меня, сколько угодно. Я не вознегодую, потому что сам себя ненавижу всеми фибрами души. У меня больше нет будущего, нет настоящего — только прошлое, которое со временем сотрётся из памяти. А я последую за ним. Сгнию, где судьба прикажет. Такова участь неполноценного человека. — Считаешь себя таковым? — Я больше не хочу отвечать на вопросы. Никто не отвечает мне на мои, так с чего я должен отвечать на чужие? Достало. Всё достало. Иди к чёрту, Ратрин, — я лёг на нары спиной к решётке. — А ты изменился, Рэй, — сказал он с нотками гордости в голосе. Я промолчал. — Жаль, я не был свидетелем твоего морального падения. Наверняка это было то ещё зрелище! — Умри, ублюдок. Ты даже не представляешь, что я пережил. — Полагаю, твоё сердце неплохо так закалилось. Умей искать плюсы там, где… — Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ! Я это уже слышал, и не хочу больше слышать! Эти твои «плюсы» — всё равно что надгробия на кладбище; в них нет ничего положительного. — Ладно-ладно. Мне просто нравится потешаться над тобой. Где ж ещё я смогу получить такое удовольствие, как не здесь? Ты и впрямь такой забавный. Был бы я королём, то непременно бы назначил тебя своим главным шутом. — Помню, я говорил, что ты и крысиного колечка не стоишь. Теперь скажу, что ты и для червей как яд сойдёшь. — Ха-ха-ха! Их вообще возможно ядом-то убить? Думай, что с языка сносишь, болван. И знаешь, мы здесь с тобой явно не просто так сидим. Определённо есть за что. Я, вот, к примеру, осознаю, каким омерзительным человеком являюсь. Ты тоже, видать, уже давно не сахар. «Даже сейчас надо мной издеваются. И я не могу с этим ничего сделать. В который раз — почему?». В комнату вдруг заходит офицер, ранее отлучившийся по делам. И повелительным тоном сходу говорит: — Так, молчать. У меня сейчас будет много работы с бумагами, мне нужна тишина. Кто откроет рот — побью. — Как скажете, офицер, я уже вдоволь наигрался с этим парнишей. — Закрой пасть, кому сказал! — офицер ударил дубинкой по решётке. Ратрин захлопнул варежку. Я через какое-то время заснул. Отдых продлился недолго. Я проснулся, как только в комнату зашёл ещё кто-то. — Слушай, Нэйт, — молвил знакомый голос, пока я продолжал лежать спиной к свету, — нам тут сообщили о пятнадцати трупах, найденных в Тэффлинском лесу около железной дороги, недалеко от станции «Аргено». Семнадцать единиц оружия были также найдены в той же области. Чисто из делового любопытства спрашиваю: не твои ли, случаем? — Хе, я удивлён, что это всё вскрылось только сегодня. Да, они мои. Ещё в феврале стрелялись. Я послал их на помощь своему подопечному, чтобы прикончить кое-кого. А так уж вышло, что это их прикончили. — Получается, один человек в одиночку разобрался с пятнадцатью вооружённых бандитов? — Не совсем в одиночку. Их было двое, насколько мне сообщил Адам: один юноша, которого нужно было убить, и его подруга, которая в планы не входила. — А теперь давай-ка скажи: кто этот юноша? — Зачем мне говорить его имя? Пусть он сам представится! — я почувствовал, как Ратрин указывает на меня пальцем. Холодок страха ознобом пробежал у меня по телу. Офицер подошёл к моей решётке и сказал: — Знакомая фигура. Ну-ка, повернись! Я выполнил приказ и встал с нар. Под кепкой офицера изумлённо застыло лицо того, с кем мы с Адамом некогда сотрудничали. — Рэймонд Хэмфри… так это ты? — Вы можете мне не верить, но сейчас я расскажу чистую правду: в том лесу у меня с другом затевалась дуэль. Мы должны были разобраться между собой на кулаках, без оружия, на рассвете. Внезапно из-за деревьев появились пятнадцать человек, у каждого по пушке. Понятное дело, мы их совсем не ждали. Они и в самом деле хотели меня убить. Но в один момент появилась моя подруга, которая пристрелила одного из тех, кто стоял впереди. Пока всех сразила паника, Мирай, так её звали, схватила меня за руку и отвела в укрытие, за дерево. Так у нас завязалась перестрелка, в ходе которой погибло пятнадцать преступников. Адам Макфейн — тот самый, да, — чуть не умер, но я спас его, притащив в больницу. А дальше мы солгали вам, чтобы обойтись без лишних неприятностей. — Погоди. Почему ты говоришь о своей подруге в прошедшем времени? Что ещё за «так её звали»? — Она умерла. Сегодня. Меня посадили под предлогом подозрения в её убийстве. Но это не так! Она сама проткнула себя ножом, прямо на моих глазах! Там нет камер, не было свидетелей. И никто мне не поверит. Даже мать Мирай… — А с чего мы вообще должны тебе верить? Если ты уже обманул меня раз? — Не знаю. У меня не осталось ничего, кроме слабости и прошлого. А о прошлом я теперь говорю только правду. — Давай мы оставим это до суда. — Я хочу домой… — начал я хныкать. — Хочу к родителям! — Увы, нельзя. Извини уж. Да ладно тебе, даже если срок получишь, не на всю же жизнь! — Они так далеко сейчас, — продолжал бормотать я, игнорируя всех вокруг, — и даже не представляют о том, что со мной творится. Это единственные люди, которые могут мне поверить, но они совсем не близко… Не знают, даже, ведь, что моей жизни пришёл конец. — Да твоей жизни конец пришёл ещё тогда, когда ты решил поступить в институт, где преподаю я! — съязвил Ратрин. — И что бы сказали все мои умершие близкие? Гарри? Кристофер? Адам? Мирай? Я хочу снова погулять с ними. Хочу снова смешить их дурацкими шутками, смотреть на стыдный бой с тенью Гарри, смеяться над этим вместе с Адамом и Кристофером, приобнимая тем временем Мирай. Хочу снова оказаться за школьной партой, где не было никаких проблем, кроме ближайшей контрольной. Снова бы послушать игру Мирай на синтезаторе или ударных, а потом спеть с ней несколько песен в унисон. Самому заняться клавишными на пару с Адамом. Сходить на природную прогулку с братьями Фоксуэллами. Столько всего красочного уже не вернуть, а я так хочу! Я слишком быстро повзрослел. И не моя тут воля… Это были последние сказанные мной слова. Однако никто не ответил. Я не спешил поднимать взор с колен. Но чувствовал: больше я не в камере. Неестественная тишина окутала меня. — Ну, привет, Рэй. Давно не виделись, — этот голос впервые прозвучал так, словно его хозяин материализовался и встал передо мной как обычный человек, и прозвучал он без привычной хитрой насмешливости, а с интонацией давнего друга, которого судьба решила снова свести со мной. Я живо поднял голову. Передо мной стоял абсолютно незнакомый образ — статный седой мужчина средних лет в пугающе чёрном костюме и ослепительно белой рубашке. Лицо его выглядело приятно, живо и гордо, словно перед ним находился достойный наследник семьи, и он уже готов был передать ему своё наследство. Что явилось причиной таких внешних перемен, мне осталось неизвестно, да и это, откровенно говоря, меня интересовало тогда меньше всего. Я точно знал, что это он — и он пришёл ко мне. — Ты! Где это я? — Мы в пустоте. Здесь нет ничего и никого, кроме нас с тобой. — Я опять уснул? — Отнюдь. Всё по-настоящему. Как тебе твоё путешествие? — Отвратительно. Я потерял всё. И это из-за тебя! — Мы уже говорили на эту тему. Моя вина как источника тут есть, но и ты, и Мирай тоже хорошо постарались как участники. Занятно было за всем этим наблюдать, конечно. Что ты думаешь о жизни вообще, Рэй? — Много чего. — Давай, говори. — Жизнь сама по себе довольно простая штука. Но её постоянно пытаются усложнять — и, к сожалению, это успешно. Не думал, что такое может происходить у кого-то выше людей… — Но так ведь интереснее? — Никто тебя об этом не просил! — воскликнул я с надрывом. — Где и когда я сказал хоть слово о том, что хочу попасть в запутанную историю, в которой буду испытывать столько страданий? — Допустим, жизнь — это игра. Если игру не обновлять, не вводить модификации, то играть в неё попросту станет неинтересно, она станет никому не нужна. Этот мир живёт уже много миллиардов лет. Он постоянно развивается. Всем порой бывает скучно, даже Богу. И поэтому и приходит это самое развитие, из скуки. Ты говоришь, что об этом не просил, но разве можешь отрицать то, что жить после преобразования реальности стало интереснее? — Да когда я говорил, что мне скучно жить?! Если вся эта история — от моего первого знакомства с Мирай и до нынешнего момента — только для того, чтобы привнести интереса в мою жизнь, то к дьяволу её! К дьяволу, слышишь?! — Хм. А ведь это не только для тебя интерес. Для меня, ведь, тоже. Дневник создавался мной из скуки, подобно этому миру, что был создан Богом, потому что тот хотел чего-то нового. Так происходит со всем. Так уж получилось, что все нити переплелись на тебя. — Ещё раз повторяю — я этого не просил! — В жизни бывает такое, что встречаешь что-то, чего не просил. От этого ты не можешь избавиться, и в конце концов просто привыкаешь. Это называется адаптацией. Таков закон этого мира. — Да не хочу я к этому привыкать! Не хочу, не могу смириться, просто не могу, это невозможно! — Так не можешь, или не хочешь? — Не могу. И знаешь, тогда получается, что, по логике этого мира, я — аномалия. Да! Я — аномалия, которая не собирается мириться с какими-то там незыблемыми устоями мироздания! Плевал я на них, понял? И тем не менее, я появился на этот свет. Если я существую, значит имею смысл, плевать какой значимости. И коль уж я имею смысл, черныш… Я просто не хочу верить в то, что всё напрасно. А если моё существование в самом деле как-то вредит миру, и я и вправду лишний — то хочу умереть прямо здесь и сейчас, потому что уже устал терпеть боль в своём сердце! И попрошу стереть к чертям всё, что со мной связано — память родных, друзей, знакомых обо мне; все мои действия и их результаты, все перепутья моей жизни, мою душу — всё! Ты же обманул меня тогда. Ты намного способнее, чем простое божье отродье. И я знаю, что тебе под силу стереть меня — так сделай же это. Ведь меня не должно было существовать, так? На протяжении всей этой пламенной речи я изливался слезами таким отчаянным плаксой, каким себя не помнил. Как я считал, мир, для которого я оказался девиантом, не хотел принимать меня — и раз так, то я не хотел быть в нём и иметь к нему какое-либо отношение. Я уже просто не сознавал, как мне кричать, чтобы быть услышанным, и после всего мною сказанного Созидатель Дневника лишь усмехнулся, и его ответ колыхнул моё сердце: — Ха. А ты и впрямь интересен. Но мой ответ — нет, не так. — Что? — Ты не аномалия, Рэй. Ты — самородок. — А? — Ты особенный. — Нет, я обычный. — слёту возразил я. — Вот именно это… — Я обычный! Я просто хочу жить простой, спокойной жизнью, снова начать радоваться, смеяться… — Именно это и делает тебя особенным. Всё это время ты старался, пытался, боролся за свою прежнюю жизнь, даже когда она, казалось бы, изменилась до неузнаваемости. Ты принимал ответственность за свои решения, не перекладывая её на Бога или кого-нибудь ещё. Это похвально. Ты не просто дал мне зрелище, ты заставил меня чувствовать. Чувствовать ту же боль, те же мучения, что и ты. Хоть по мне и не скажешь, но сейчас я улыбаюсь — потому что понял твою значимость. И тебе нельзя умирать, хотя бы потому, что, я уверен, ты — тот, кто сможет достичь своей цели. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Однако в этой ситуации достичь своей цели тебе не получится никак… В жизни каждого, даже самого скептичного атеиста, всегда наступает момент, когда он хотя бы раз да поверит в Бога. И в тот миг, когда буквально из пустоты, испуская какие-то непонятные магические лучи, в руках Созидателя появился тот самый пресловутый Дневник, я как никогда почувствовал сотворение чуда. — И раз так, за твою значимость, — говорил он, — я дам тебе возможность преклонить реальность перед собой. — Да кто ты такой?.. — Можно было догадаться с самого начала, коль уж при первой нашей встрече все мои слова обернулись ложью. Я — Единый Бог. — Как?! — ноги перестали держать меня. Я вновь пал на колени. — Серьёзно?.. — Ныне однозначно не лгу. Многие люди представляют меня как мудрого и хладнокровного отца, другие — как маленького ребёнка, которому перепала такая могущественная сила, с которой тот не знает, что и делать. А я скажу, что истина — это ни то и ни другое. Вернее, скорее совокупность этого. Период моего существования исчисляется вечностью. Я даже не помню того, что было в самом начале и в ближайшие миллиард лет после него. Я сам не знаю, в чём смысл всего в этом мире. Устал уже создавать что-то, помогать кому-то или, наоборот, отнимать жизни… Я просто пытаюсь снова вызвать в себе интерес ко всему окружающему. Не сосчитать, сколько различных сценариев я создавал, большинство из которых уже и не вспомню. Сколько же раз мне приходилось уничтожать мир и воссоздавать его заново, будто ничего и не было… Сколько раз я перемешивал реальности, устраивая общий Армагеддон для двух разных вселенных. Я просто уже не знал, что и делать. А потом пришла очередь сценария с Дневником, в котором главным героем поначалу была Мирай, а потом, неожиданным образом, им стал ты. Вдруг из ниоткуда, словно с небес, на меня плавно приземлился жёлтый, слегка помятый листок, который, как думал, я уже встречал где-то ранее. Слова, написанные на этой хрупкой бумаге до боли ностальгическим почерком, вызвали во мне особое чувство: моё сердце впервые за долгие годы тронул такой знакомый и такой блаженный холод… «Я хочу, чтобы у моего Рэя всё было хорошо». — Откуда это?.. — Когда ты рвал Дневник в квартире Прайсов, то оставил одну эту страницу прикреплённой к переплету. Сбывается только то, что написано на страницах Дневника. Не на нём самом, а внутри. И вот… кое-что осталось. Эта фраза была написана Мирай в самом конце, когда до полного заполнения было ещё много места. Она хотела, чтобы в конце концов, в случае, если не сможет справиться со своими тревогами и по какому-то помешательству исчезнет из этого мира, ты оставался таким же добрым и счастливым. Можно сказать, это своего рода завещание от той самой Мирай Прайс. И оно будет выполнено, независимо от моего отношения к тебе, хотя и здесь ты смог меня поразить. — Не может быть… Это всё точно не сон? — Нет. Держи, — в мои руки, наконец, попал Дневник. — Я позволяю тебе написать в него всё, что захочешь. Это твоя награда за то, что ты подарил мне… и последнее желание твоей любви. Плакать уже жидкости не хватало в организме, а так хотелось снова разреветься! На сей раз от радости. — Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо! Я тут же взял волшебное перо и начал переписывать историю. Самое основное — вернуться в февраль две тысячи четырнадцатого года. Далее — я с Мирай никогда не встречался, а её никогда не донимали ужасы социума, и сама она социально-адаптирована, с подругами и уверенным взглядом в будущее, плюс никаких проблем у её родителей. Ну, а что касается меня… я ничего не поменял в себе. Единственное только — полное сохранение памяти. Чтобы все мои мытарства не прошли зря. На этом и закончил. — Всё. Молодец, — вдруг он, по-родительски гордо улыбнувшись, протянул мне свою руку. Я с краткий миг глядел на неё с благоговением и смиренным любопытством, однако чуть погодя твёрдо пожал её. Она была настоящая, осязаемая, тёплая. По телу пробежали мурашки, уголки рта невольно приподнялись, и взгляд поймал его глубокие, одухотворённые, полные удовлетворения глаза. — Напоследок скажу, что ты не спал тогда. Ты бегал по такому миру, каким он представал в твоём видении. Пустые, практически заброшенные улицы; снег, планирующий ввысь; горящее рубином солнце на горизонте и звонкий голос твоей возлюбленной, играющей на гитаре, посреди холодного апокалипсиса твоего сознания. Ты проснулся в своей постели, но это всё не было сном. Я специально всё так сделал, именно поэтому как такового перехода от действительности к фантасмагории не было, и всё казалось таким правдоподобным. Надеюсь, это последнее, что тебе осталось непонятно. — Ага. Теперь всё ясно, — из меня неожиданно вышел нервический смешок. — Люди так тянутся к звёздам, мечтают быть ими, сиять не менее ярко… И в погоне за этим желанием, они упускают простую истину: звёзды умирают от своей мощи, у них есть предел, хоть они и живут во вселенной, однако, бесконечной. Ты, что стоишь выше всех звёзд и самого космоса, спустился ко мне, к глупому маленькому человеку, который всё время пытался спасти свою жизнь, невзирая на силу, способную размозжить меня одной мыслью. Иронично, что, даже понимая это, я всё равно буду продолжать бороться. Бороться против тебя и для себя. Потому что таков мой удел. И если каждый попробует убедить себя в этом, то и скорость света будет возможно преодолеть, и тебя. — Прямо-таки Эпиграф Человеческой Упрямости. Восхитительно. — И когда же я вернусь в прежнюю реальность, белыш? — сказал с вызовом. — Ты готов? — Прямо сейчас. Пожалуйста. — Как скажешь, — Бог воздел руку вверх и приготовился щёлкнуть пальцами. Внутри меня заклокотало радостное волнение. Неужели я и вправду вернусь домой? Вернусь в две тысячи четырнадцатый?.. Осталось всего несколько секунд, чтобы узнать наверняка. Пять, четыре, три, две, одна… Щёлк. Полнейшая перезагрузка.