3. Голод

Щёки Рен предательски быстро краснеют на кусачем холоде. Она тихонько щебечет о каких-то балеринах, которых она курирует. Её хрупкие руки, укутанные в ярко-красные варежки, волнуют воздух, вздымая вверх в начале каждой фразы. В какой-то момент она сбивается и очень громко вдыхает воздух, чтобы продолжить с большей скоростью. Пытаясь произнести слова на французском, которые она подслушала мельком, смешно морщит нос. В моей груди зарождается ехидный смешок, вспоминается то, как я сам учил этот язык, как кривил лицо и злобно отбрасывал от себя кучу тетрадей после маленьких неудач. Итачи, стоящий рядом с Рен, слушает с благоговейным интересном и трепетом, словно не знает ни одну из этих историй. Губы поджимаются, пытаясь сдержать улыбку. Племянник каждые десять секунд незаметно поглядывает на наручные часы, поэтому весь его интерес не больше, чем вымучен. Я немного склоняю голову в бок и щурю глаза. Идеальная, красивая пара. Дети дополняют друг друга. Не без ссор, но в глазах племянника плещется почти болезненная нежность. Они не отлипают друг от друга, срастаются недостатками, превращая их в излюбленные недочёты. Пара цепляется друг за друга, в один голос они вторят о том, что им не справиться в одиночку. Я оказался прав в тот вечер, когда сходу принял Рен в клан. Если я и желаю счастья своим племянникам, то только такого: чистого и честного. Итачи получает карт-бланш: безвозмездная любовь хорошего человека, который был готов дать свою голову на отсечение ради него; тёплый дом, пахнущий уютом; громкая свадьба, сыгранная полтора года назад; восстановленные отношения с братом.       «Завидно, да?», – издевается внутренний голос. Противный морозный ветер закрадывается под пальто и неприятно защекочет кожу, отвлекая мою больную голову от неуместной зависти к ребёнку. Я аккуратно прислоняю трость к машине и сильнее кутаюсь в пальто, замечая зоркий взгляд племянника.       – Рен! Женский голос режет холод улицы. Словно освещая пространство, к нашей скоромной компании подлетает неровным бегом девушка. До невозможности красивая девушка. Она выше Рен на голову, лицо её худое и болезненно белое, либо зрение моё дразнят фонари. За ней невозможно уследить, она что-то воркует Рен на ухо, параллельно доставая телефон из кармана тонкого пальто, и печатает на нём, практически не глядя. Тёмная ткань выделяет точёную талию и почти полное отсутствие груди. Волосы варварски завязаны в пучок. Тонкие пальцы без колец порхают по экрану телефона.       – Bonsoir messieurs, – французская речь приятно ложится на плечи, согревая. Я удивлённо приподнимаю брови – неужто настоящая француженка? Это та, о ком ранее щебетала Рен? Все сомнения в верности моей теории испаряются. Замечаю, что Рен и эта девчонка общаются через переводчик и, кажется, посредством первобытной жестикуляции. Подавляю смешок и перевожу взгляд на Итачи. Кажется, что он совершенно не удивлён этой абсурдной картиной. Он лишь приподнимает одну бровь и карикатурно закатывает глаза, заставляя меня снова проглатывать смех. Слегка прикрываю глаза и чуть не пропускаю момент, когда француженка начинает заваливаться на меня. Осторожно подхватываю её за плечо и талию, возвращаю на место. Кожу щекочет ткань пальто, пальцы слегка сжимаются напоследок. Молча подмечаю, окидывая снисходительным взглядом девчонку, раскрывшую в лёгком удивлении рот, что та до ужаса худая и легкая. Сдерживаю улыбку (хитрую, недобрую), слушаю слова благодарности на двух языках, слегка киваю, однако девушка не замечает этого, отвлёкшись на Рен. Та показывает ей экран телефона, где чёрным по белому написано про кафе, замечаю, как девушка в отрицании машет руками, явно не желая никого утруждать своим присутствием.       – Итачи, – племянник поднимает на меня взгляд. Француженка же, замирает. Снова насильно сдерживаю уголки губ, чтоб они не строили улыбку на моём замёрзшем лице. – Поезжайте к друзьям, я довезу девушку до кафе, мне не сложно. Итачи сразу же кивает, в глазах его фейерверком складывается слово «спасибо». Как дезертир, он мелкими шажками тащится в сторону машины. Заметив, что и Рен оживилась из-за моего предложения, перестаёт прятать отступление и гладит жену по плечу. Рен тихо шепчет: «спасибо, дядя». Вот здесь я улыбаюсь, поправляю перчатки на руках, которые давно перестали спасать от холода. Наблюдая за тем, как в шоке вытягивается лицо внезапной попутчицы, беру трость и открываю перед незнакомкой заднюю дверь авто, нагло выпуская из салона тёплый воздух. Мы остаёмся вдвоём на улице. Она мнётся, истерически оценивает ситуацию. Я оцениваю её, не скрывая заинтересованного взгляда. Девушка в тёмном пальто завораживает. Она точно преподаватель каких-то искусств, без сомнений. Может быть, приехала на какой-то абсурдный конкурс. Япония в этом году излишне щедрая на просветительскую деятельность. Эта девчонка лишь очередной «лучший преподаватель года», не более. Я жду, как идиот придерживаю открытую до талого дверь, морозя сидящего у руля Кисаме. Смотрю на француженку, два раза зову, пугая её своим голосом. Девушка опять начинает падать. Понимаю, что не поймаю её как в прошлый раз, просто хватаю за воротник пальто и, немного встряхивая, возвращаю на место. Господи, что ж её ноги то не держат? Она изумлённо хлопает глазами, поправляет воротник и не издавая лишних звуков наконец-то садится в машину. Через щель приоткрытого окна говорю Кисаме везти нас в нормальное кафе, сажусь, отмечая высшую степень паники на лице девушки. Едет она без проблем, изредка дёргаясь, когда чувствует лёгкое покачивание машины. На резком повороте она неожиданно наваливается на меня сбоку. Конечно, сразу же отпрыгивает. Вжимает голову в плечи напряжённо, будто готовится к прыжку из окна автомобиля.       – Простите, месье, я виновата, – трель весенней птицы снова обволакивает моё тело, ласково подгибает пространство. Голос совсем тихий, испуганный. Но даже с этими мелкими недостатками французская речь из уст настоящего носителя щекочет нутро.       «Это не будет ничем, кроме шутки», – шепчет внутренний голос, заранее давая знать, что верить ему не стоит. Однако я всё равно на это ведусь. Слабо ухмыляюсь, протягивая спокойным голосом ответ на французском:       – Зовите меня Мадарой, мисс. Еле сдерживаю хохот, видя, как трясутся плечи Кисаме, сидящего за рулём. Ловлю его взгляд в зеркале заднего вида.       «Сердцеед хренов», – читается в открытых серых глазах водителя. Пресс напрягается ещё сильнее, сдерживаться почти не получается. Тру нос в попытке замаскировать смех под чих или ещё что-то, связанное с физиологическим унижением. Боковым зрением вижу, как глаза девушки распахиваются с благоговением, в голове мерзкий голос:       «Ставлю поместье на то, что ещё пара фраз на французском и она прогнётся под тобой». Девчачьи щёки слегка краснеют, она ёрзает на месте. Рот, обрамлённый пухлыми губами, вытягивается в неуверенную улыбку. Маленькие, почти незаметные ямочки украшают худые щёки. Однако явно прорывающаяся детская радость во взгляде отменяет ставку на неожиданный секс. Она просто рада тому, что не одинока. Француженку зовут Аморет. Девушка совсем тихо произносит своё имя, из-за чего мне приходится слегка наклонить голову в её сторону, чтобы расслышать, что она пищит, опустив голову. Спустя пять минут несуразного диалога понимаю, что француженка слишком интересна. С виду она не обременена профессиональной деформацией уставшего педагога. Пазл не сходится. По всем законам жанра и по личному опыту, каждый преподаватель похож на пережёванный конверт, внутри которого мизерная зарплата. Аморет слишком красива и…очевидно молода. В сомнении качаю головой и наконец-то поворачиваюсь к ней всем корпусом. Взгляд синих глаз скользит по моим губам, скулам и бровям так явно, что мерещатся настоящие прикосновения. Спокойно дышу, но всё же опускаю дрожащие в наслаждении веки, давая себе секундную передышку.       «Не каждый день тебя исследуют взглядом так голодно, побудь паинькой хотя бы пару минут», – отчитывает меня внутренний голос. Звучит он слишком ехидно, поэтому это скорее воспринимается шуткой, чем просьбой. Девушка самозабвенно смеётся, заполняет авто теплотой и давно забытым слабым уютом. Её щёки краснеют до неприличия, так что почти сразу закрадываются подозрения в том, что нынче в Токийском университете хорошенько спаивают молодых…педагогов. Смотрю на неё, и, конечно, отмечаю то, как сильно ей идёт улыбка, как красиво смотрится она в дорогой машине с кожаным салоном. Замечаю россыпь родинок на тонкой шее, словно беспорядочное звёздное небо. Куски кожи появляются урывками, девушка, хоть и смеётся, слишком зажата, поэтому слишком часто поправляет воротник пальто.       «Мадара, она молода», – внутренний голос не сдерживает смешок. Издевательство.       – А так же, чтобы развеять все ваши оставшиеся глупые мысли, я вас уверяю, в двадцать первом веке нет никакого криминала. Все мафиози, боссы, доны и остальные по списку, давно изжили себя, – девчонка давиться смехом и говорит настоящие глупости. Краем глаза я замечаю, как дёргаются плечи Кисаме в сдерживаемом смехе. Снова. Он, сдавшись, кашляет, давиться воздухом, пытаясь выглядеть естественно. Но я снова вижу глаза в зеркале заднего вида. И этот огромный лоб сейчас дрожит от хохота с еле сдерживаемыми слезами, навернувшимися на ресницы от упорства.       «Девка хороша, жжёт не по-детски», – говорит Кисаме взглядом. Ну конечно, совсем юна и наивна. Я качаю головой, улыбаюсь, цепляюсь за мысль того, что я похож на простого богача и где-то в грудине начинает неприятно скрипеть зубами совесть. Несмотря на веселье водителя, сердце действительно заходится тоской. И, конечно, завистью. Сколько жизней мне стоит погубить, чтобы вновь почувствовать ту лёгкость, с которой говорит эта девчонка? Цепляю руки в замок, отгоняю неожиданно навалившуюся на меня грусть. Мафиози. Звучит как приговор.       «Это он и есть, идиот», – внутренний голос снова звучит в голове. Он так же, как и я, оценивает Аморет, примеряет, словно она лишь декоративная собачка. – «Симпатичная, тебе такие нравятся. Да, извращенец?» Глубоко вздыхаю, вновь смотрю на девушку, молчу пару секунд, в её голове явно выглядя загадочным меланхоликом, и продолжаю игру. Пара устрашающих фраз, подбадривающий взгляд Кисаме, точный взгляд в глаза и девчонка раскрывает глаза до отказа. Когда я нагибаюсь к ней, незаметно веду носом, осторожно втягиваю её запах и обдаю её горячим дыханием. Она мнётся, ластиться, словно кошка. Она пахнет сладким имбирём и чем-то холодным. То ли недоверием, то ли страхом, почти невозможно отличить. Но этот запах пьянит, покоряет и отключает голову. Глаза резко слепит яркий свет экрана телефона. Промаргиваюсь, читаю и…крепко сжимаю губы, но чувствую, как предательски краснеет лицо. Это настолько глупо, что ещё чуть-чуть и засмеюсь. «Мат на японском для чайников», господи, до этого действительно может додуматься лишь молодой и наглый. Гениально. Возможно, даже в свои лучшие годы я вряд ли дошёл бы до подобного. Я вижу, как Аморет прикусывает нижнюю губу, боясь рассмеяться вместе со мной. Кротко ведёт лицом, пытаясь замаскировать интерес за лёгкий стыд. Девчонка оценивает мой ступор и после лишь озорно стреляет глазами. Кисаме сегодня сам не свой, бросаю на него беглый взгляд и еле слышно цокаю – этот идиот весь красный, с надутыми щеками от смеха. Он заражает меня своим весельем над молодой неосквернённой душой. Подхватившее холодное нутро веселье разжигается ярким огнём:       – Кисаме, – я возвращаюсь на японский, смотря в глаза девушки. Она не верит в злой мир, сидит, продолжает улыбаться. – Сделай вид, что мы собираемся её убить. Машина резво заворачивает в какой-то тупик, выключаются фары, и глушится мотор. Вот девчонка пугается, отползает от меня сильнее. Она, прижимаясь боком к двери, шепчет, глядя мне в глаза:       – О Мария… Я смеюсь. Громко, как не подобает моё положение и статус. С упоением, как в свои лёгкие двадцать пять. А после вовсе сгибаюсь слыша неожиданное хрюканье Кисаме.  Машу рукой в сторону водителя, стараясь успокоить нас обоих. Но этот чёрт опять хрюкает и меня сворачивает с новой силой. Проходит не меньше трёх минут, как мы оба начинаем хотя бы пытаться замолчать. Я вытираю уголки губ, сдавленно хихикаю, оценивая абсурд. Француженка продолжает сидеть, упираясь лбом в окно двери. Я касаюсь её плеча, а она даже не дёргается. Закатываю глаза, улыбка начинает сводить скулы. Оценка актерского мастерства девушки в моей голове достигает твёрдой восьмерки. Низкая оценка только из-за её лица. Видимый профиль спокойный и слишком умиротворённый. Снова происходит сканирование её природной красоты: слегка вздёрнутый кончик носа, густые брови и до ужаса длинные ресницы - всё это создаёт картину абсолютного спокойствия. Мягкие пухлые губы не сжаты в тонкую линию, скрывающую крик, они расслаблены, даже слегка приоткрыты.       – Аморет, возможно, моя шутка вышла не такой забавной, – я трясу её за плечо, и вдруг она начинает медленно сползать с сиденья вниз, прямо в расстояние между креслами. – Чёрт! Я подхватываю её и сразу укладываю голову себе на колени. Поправляю туловище, пытаясь полностью уложить на широкое сиденье. Руки, беспорядочно раскинувшиеся в стороны из-за моих толчков, складываю у неё на груди. Ноги подтягиваю, тоже закидываю на оставшийся свободный просвет кресла, не беспокоясь о грязных ботинках, которые задевают дверь. Прощупываю пульс, считаю десять секунд и умножаю на шесть, похлопываю по щекам, щипаю за руки, доводя нежную фарфоровую кожу до покраснений. Она не просыпается (если она, конечно же, уснула).       «Ну всё. Абзац», – внутренний голос теряет всю уверенность, звучит глухо и неожиданно пристыжено.       – Кисаме, в больницу! – Я рычу, но обращаюсь с лежащей на мне девушкой излишне нежно, не так, как с другими. Глажу девушку по худым щекам, прикладываю ладонь ко лбу. В глазах у меня темнеет, дыхание прихватывает. Испуг за случайно попавшую под шальное настроение девушку достигает своего апогея. Водитель реагирует мгновенно, достаёт из бардачка таблетки и отдаёт их мне. Параллельно пытается разогнаться до предела, почти летит по дороге. Затолкав в высохшее горло горькую таблетку, снова рычу:       – Живее. Ещё позвони Какузу, чтоб он нашёл информацию о Аморет, иначе никакой медицинской помощи мы не получим. Чёртова Япония. Пока мы едем, по всем законам судьбы, успеваем собрать все красные светофоры (которые Кисаме пролетает, не глядя по сторонам), аварии, перекрывающие почти все полосы (которые Кисаме умудряется материть и на японском, и на внезапно вспомнившимся из шальной молодости французском). С каждой секундой, я, кажется, седею всё сильнее, несмотря на то, что мне только сорок шесть. Седые волосы есть, не спорю, но изначально генетика сыграла хорошо, однако «выходка» этой девчонки медленно доводит меня на настоящей паники.       «Доволен шуткой?» — внутренний голос дрожит от нервов. Блять, конечно, нет. Вдруг Аморет начинает ворочаться у меня на коленях. В страхе от того, что ей становится хуже, рычу на Кисаме, хотя следует рычать на отражение в зеркале. Сам придумал, сам посмеялся, сам расстроился. Очень самостоятельно и по-взрослому. Я нервно бегаю взглядом по её лицу. Девчонка словно борется сама с собой, медленно открывает глаза и пытается что-то мне сказать. Я нагибаюсь к ней, ловя слова:       – Вы красивый. Я хочу выпить с вами вина. Она шепчет это и снова теряет сознание. Абсурд зашкаливает и я не нахожу ничего лучше, кроме как громко хмыкнуть, а после чуть не удариться лбом о переднее сидение из-за резкого торможения. Дальше всё словно рушится. Накатывает новая волна неожиданных для меня стыда и вины, когда я бережно вытаскиваю Аморет из машины. Она действительно ни черта не весит. Левая рука соскальзывает с её бессознательного тела и болтается в такт моим шагам. Накатывают воспоминания, перед глазами как-то мутнеет. Как ошпаренные влетаем в холл больницы. Приближённый, как только видит пост регистратуры, бежит к нему, я же кладу Аморет на каталку, которую практически сразу подвезли ко мне. Я смотрю на её лицо, такое расслабленное и умиротворённое, и теперь уже злость на самого себя разгорается ярким огнём. Аморет так похожа на неё. В таком состоянии - особенно. Безвольная, беспомощная, требующая той защиты, которую я оказать не сумел. В голове набатом звучит слово «идиот» и я никак не могу успокоиться. Стыд за неудачную шутку периодически сменяется тревогой и так по кругу. Почти бесконечные тридцать минут суматохи сковывают тело. Прибежавший директор больницы чуть ли не бьёт лбом о пол, когда видит меня. Судорожно говорит о голодании, переутомлении и о нужном покое. Перед глазами мелькает смех девушки, потом просьба о вине и болтающаяся рука.       – Мадара-сама, – Кисаме осторожно, даже немного удивлённо окликает меня. Отвлекаюсь от расплывчатого ночного пейзажа за большим окном больницы и слегка поворачиваю голову. – Тут такое дело, эм… Вы ведь тоже подумали, что ей где-то двадцать пять – двадцать девять лет, да? Я озадаченно хмурю брови, однако уже подкорке понимаю, о чём пойдёт речь. Во рту скапливается неприятная горечь:       – Только не говори мне, что…       – Ей двадцать, босс, – говорит Кисаме. Он, как и я, выглядит потерянным от неудобной правды. Произносит возраст, чуть ли не по слогам, словно пытается уговорить меня поверить в то, что НЛО существует. Я облажался. Мало того, что напугал девушку…нет, напугал ребёнка, так ещё и этот ребёнок потерял сознание прямо у меня на глазах и я не сразу это понял.

***

Инцидент с Аморет пропадает из памяти быстро, отходит в дальний угол из-за ненадобности. Работа кипит, поэтому через день я возвращаюсь в обычный ритм. Лишь раз сбиваюсь, когда разговариваю с Рен по телефону.       «Она милая девочка, правда?» – Говорит жена племянника.       «Что? О ком ты, дорогая?» – Хмурю брови, пытаясь сопоставить прошлую тему о налогах с какой-то милой девочкой.       «Аморет! Ты ведь тогда подвёз её, да?» – Протягивает Рен. На фоне слышен тихий звон стекла.       «Да, конечно. Довольно милая. Немногословная. Мне пора, дорогая, Какузу опять напортачил с документами о…э, поставке финского вина. Хорошего вечера, передавай привет Итачи!» – Позорно тараторю в трубку и скидываю звонок. Сидящий рядом консильери улыбается в кружку. Слегка отпив, он с барской руки удостаивает меня взглядом и говорит: – Вы терпеть не можете финское вино, господин Учиха.

***

Отлучаясь только на поесть, поспать и физическую нужду, я прожил неделю. Если в первый день я прожигал взглядом телефон, ожидая звонка Аморет, то через семь дней я думаю лишь о необходимом организму отдыхе. Мечтаю о продолжительном сне в мягкой до неприличия кровати и с окнами закрытыми наглухо шторами. Я уже не придумываю слова извинений и не кричу на Кисаме, когда он говорит мне, что уже неделю как дал мне всю информацию про девчонку. Конец ноября выходит слишком тяжёлым и загруженным, силы, как и у любого человека, заканчиваются. Вот и сейчас я нервно тру виски, в ожидании звонка партнёра.       – Как его зовут вообще? – Спрашиваю своего консильери, хотя прекрасно знаю, что он и сам понятия не имеет. Какузу недовольно смотрит на меня, сидя на диване сбоку от моего стола и медленно протягивает:       – Мне тоже это интересно, спасибо что спросили. Глаза закатываются от раздражения, и только я хочу вернуться к трению висков, как мой мобильник раздаётся трелью звонка. Не смотря на номер, отвечаю:       – Учиха Мадара слушает, говорите коротко и по делу.       – Господи, если бы я понимала японский, я бы была самым могучим человеком на планете, – знакомый певчий голосок бурчит в трубку. – Эм…Мадара, вы преподаёте японский? К моему удивлению на лице расцветает улыбка. Прижимаю телефон к уху сильнее, подпираю подбородок рукой и замечаю шокированный взгляд консильери. Отвечаю этой плутовке я уже на французском:       – Нет, а должен?       – Должны. Я готова платить два раза за одно занятие по полтора часа, – Аморет точно улыбается, это слышно по её хитрой и довольной интонации. Она опять, изображая кошку, ластится, чуть ли не мурлычет в трубку. – Тем более вы обязаны со мной заниматься, вы же так неприятно пошутили надо мной.       – В какие дни вы свободны, Аморет? – после того, как я произнёс её имя, Какузу оживляется ещё сильнее, становится не похожим на самого себя. Его глаза карикатурно раскрываются. Ещё бы он так не реагировал, Кисаме во всех подробностях три раза рассказывал ему про эту…ситуацию.       – Честно? Ни в какой, – на фоне слышен скрип двери и тихий шёпот какой-то девушки: «ты с кем там шепчешься?». Плутовка шепчет ей в ответ: «с каким-то дядькой», а после коротко смеётся. – Но у меня свободные вечера в…господи, как эти дни то называются…А! Среда и пятница!       – А выходные? – Прижав телефон к уху плечом, пролистываю ежедневник, щекочущий пальцы быстрым перелистыванием страниц. Оба дня наглухо забиты встречами, но я всё равно говорю:       – Хотя мы можем встречаться в какой-то из дней, которые вы предложили.       – Так вы согласны? Какая радость, – девушка довольно мурлычет. – А в выходные я сплю, как и вы, я думаю.       – Если бы они у меня были, то да, я бы спал, – встречи по вечерам среды и пятницы я безбожно зачеркиваю, после пишу одно слово: Аморет. – Завтра как раз среда, я пришлю за вами машину, будьте готовы к…когда у вас заканчиваются занятия?       – В среду в шесть, в пятницу в восемь, – девушка говорит и зевает одновременно, на что я не могу сдержать смешка. – Не смейтесь, у меня было девять часов балета с одним только перерывом в тридцать минут за целый день. Я устала. Рука застывает над ежедневником. В голове звучит бас Кисаме: «ей двадцать, босс». Хрупкое тело в бессознательном состоянии невозможно представить стоящим на мысах пуантов.       – А цена? Я, конечно, не гордая, могу… – Тянет в трубку девушка.       – Цены нет, платите пониманием языка, – сразу отвечаю я бескомпромиссно. Конечно, я пресекаю любую её попытку разговора об оплате и за занятия, и за предоставленную машину. Не обеднею, не страшно.       «Деньги не пахнут, м?» – Всё это время молчавший внутренний голос, внезапно шепчет, перебивая щебетания девчонки.

***

Я слушаю Аморет до того момента, пока не увидел, как мигает лампочка стационарного телефона. Коротко прощаюсь, я странно медлю, но после спокойно отключаю звонок. Рабочий телефон неприятно тяжелит руку:       – Учиха Мадара слушает, говорите коротко и по делу. Я заранее жалею о том, что связываюсь с ней. Но кто не рискует, тому отрубают руки.

***

Её тело в моих руках кажется игрушечным. Она, почему-то, не откликается на мои просьбы очнуться и помочь закрыть рану на животе. Словно она не хочет себя спасти. Моё сердце грозится выскочить из груди прямо на её тёмно-красную кофту. Оно так отчаянно стучит и сбивается с ритма, что я уже думаю рухнуть рядом с ней, лишь бы боль перестала быть такой ужасающе сильной. Она совершенно одинокая в луже собственной крови.       – Ну же, - хриплю я, укачивая её в своих объятиях. – Ну же, любимая, прошу… Мои слова, полные безразмерной боли тонут в звуках мёртвой квартиры. Кисаме всё ещё прощупывает пульс Обито, пытается растрясти Рин. Совсем обезумел, дурак. Они точно мертвы. Мертвы уже давно. Однако Кисаме не хватает ума подойти ко мне и попытаться помочь остановить её кровотечение. Какузу вовсе прислонился к стене напротив меня и смотрит прямо на меня. Его глаза совершенно дикие и, кажется, полные непролитых слёз.       – Умоляю тебя, – шепчу я в её ладонь, которую прислонил к своему лицу. Её руки, обычно всегда тёплые, почему-то ледяные. – Проснись…