4. Господин Учиха

За воротами слышен звук работающего мотора машины. Кручу головой, пытаясь понять, в какую сторону идти, когда выхожу с территории общежития. Слева от меня загораются фары чёрного автомобиля, что до этого прятался в тени. Водительская дверь медленно открывается и оттуда вылезает мужчина. Ростом он под стать Мадаре, с которым я договорилась позаниматься японским вчера.       – Мадам Кюри, – на подкорке сознания я узнаю грубый, как наждачная бумага, японский акцент, который коверкает лёгкую французскую речь. Делаю два шага в сторону говорящего, разнося по тихой улице цокот каблуков. – Меня зовут Кисаме, я доверенное лицо господина Учихи. Прошу к машине, я отвезу вас на место. Щурю глаза и, так и не сказав ничего в ответ, плыву к машине. Оставляю за собой след цветочных духов, подхожу к открывшему передо мною дверь водителю. Аккуратно сажусь, игнорируя протянутую в вежливости руку. Мои волосы нагло растрепались на холодном ветру. В кудрях, которые не смогла сдержать заколка, путаются мелкие снежинки, которые теперь быстро тают в тёплом салоне. Запах сидений, обитых кожей, щекочет ноздри. Быстро пробегаюсь взглядом по Кисаме, делая вид, что не замечаю острого взгляда в зеркале заднего вида. Он не красив, но и не уродлив. Обычный мужчина с каменным лицом, который должен автоматически вызывать страх. Однако серые глаза выдают живость души, поэтому Кисаме не похож на среднестатистического бандита, который начинает убивать без разбора после неправильного вздоха. Противоположность таких, как Кисаме, я видела часто, но давно, когда отец занимался непонятными вещами, закрываясь на замок в кабинете. В дом такие мужчины заходили молча и их глаза не были живыми. В них плескалась молчаливая злоба, а французские слова, наточенные на нежность, извергались в ненависти.       – Долго нам ехать, месье? – Спрашиваю я нарочито громко. Конечно, вздыхаю на обращении и замечаю интерес в скупом движении широких плеч.       – Около часа, мадам. Можете заниматься своими делами, пока мы едем, – вежливо басит водитель в ответ. Глаза его вновь сканируют меня в зеркале заднего вида. Теперь я не скрываюсь, смотрю в ответ, приподнимая бровь. Какие могут быть дела, когда я сижу позади огромного мужчины, который одним своим острым взглядом может отправить моё худое тело на Курильские острова? Сбоку от меня, шатаясь от быстрой езды, стоит сумочка, в которой нет ничего, кроме телефона, засохшей красной помады, сложённой вдвое дешёвой тетрадки в клетку и пачки гелевых ручек по скидке. Сильно шатнувшись из-за очередного поворота, она падает, хлопая меня по бедру. По салону разносится тихий звон цепочки, которая играет роль лямки сумочки. Этот внезапный звук и прикосновение к ноге доводят нервную систему до предела. Не выдерживаю и нарушаю неуютное молчание:       – Что со стёклами в этой машине? – Рассматривая окно, я замечаю неровный отблеск света. Фонари, проносящиеся мимо, расплывчатее обычного. Взгляд водителя заискивающий, почти хвалящий за наблюдательность. Слышу тихий смешок, от него по моим рукам ползут мурашки. Словно испугавшись свободы, они остаются под одеждой, не залезают на ладони, медленно ползут к плечам и исчезают там же.       – Оно бронированное, – чёткий ответ Кисаме заставляет прикрыть глаза. Насильно подавляю дрожь и цепляю руки в замок.       – Зачем такие стёкла обычной иномарке? – Сдавленно шепчу вопрос. Глаза всё ещё закрыты и открывать обратно их не хочется. Ощущение, что если поднимутся веки, то я увижу для чего.       – Обычной иномарке? – Отвечает водитель вопросом на вопрос. С моих побелевших губ слетает нервный выдох. Глаза всё же медленно открываю. Тишина вновь оседает в тесном пространстве салона. Не слышен шум ветра, огибающего, несущуюся по полупустой трассе, машину. Сиденья, хоть они и из натуральной кожи, не скрипят, даже если намеренно и упорно елозить по ним. Даже дыхание водителя отточенное. Ничего не слышно, кроме стука собственного сердца и безостановочной гонки крови по венам. Тону в тишине, словно я в безэховой комнате.       – Кисаме? – Обращаюсь к мужчине спокойным голосом, хотя поджилки предательски дрожат. – Вы курите?       – Курю, – отвечает мужчина.       – Закурите. И откройте окно, – говорю я, еле шевеля побелевшими губами, и молитвенно смотрю в зеркало заднего вида, стараясь поймать взгляд водителя. Подозрения холодят кожу, шепчут в уши липкие от грязи слова. Мысли крутятся роем ос, что неприятно жалят догадками. «Криминал не пахнет», – именно так говорил отец много лет назад. Воспоминания кружатся вокруг мужского лица, частично скрытого кудрявыми волосами, что подсвечивались стеклянной люстрой в гостиной. – «Он тихо сидит в тени». Оставшаяся дорога проходит в молчании, что кричит о страхе и растущем напряжении. Кисаме больше не кидает на меня взгляды, лишь курит. Когда бычок докуренной сигареты опускается в специальное углубление у приборной панели, он ждёт пять минут и закуривает снова.

***

Рот непроизвольно открывается. Перед глазами глухой чёрный забор с перемычками из красного кирпича. Никаких излишеств. Даже золото, которое так любят показывать в дорогих фильмах для взрослых, когда описывают дома сомнительных личностей, не видно. На плавно отъезжающих в стороны воротах виден иероглиф. Кисаме разрезает тишину:       – Вы умеете читать кандзи? – Отрицательно качаю головой из стороны в сторону, но не могу выдавить из себя ни звука, потому что удивление сдавливает горло. – Этот знак, небольшой кандзи внизу: тишина. Вымощенная темным камнем дорога к главному входу в чёртов дворец, растягивается, кажется, на ещё один час. В попытке запомнить пространство, остервенело оглядываюсь и, наверняка, смахиваю на дикарку. Подстриженные твёрдой рукой, кусты разных форм на вкус любого человека: квадрат, круг, прямоугольник и…господи, в виде звезды. Разобрать тяжеловато, конечно, потому что дышащая в спину зима сорвала листья с веток, словно белье с проститутки. Если смотреть направо, то в синеющей темноте можно увидеть фонтан из белого камня, что автоматически вызывает гору вопросов. Автомобиль плавно тормозит. Мужчина выскальзывает из салона и открывает передо мною дверь. Протянутая рука снова игнорируется, но уже в испуге. Гляжу на неё так, будто она отравлена и стоит мне прикоснуться, то сразу свалюсь без чувств. Кисаме тихонько хмыкает и отводит взгляд.       – Господин ждёт вас внутри, – говорит он, ведя меня ко входу в дом…поместье… Что это, если не замок? Ха…господин. Мне, конечно, льстит, что я в чём-то вроде секретного убежища японского Бэтмена, но одновременно хочется спросить: «А вы точно не путаете? Я же в потрёпанных каблуках, которые назло спёрла из гардероба матери и с заколкой в форме круассана, нагло издевающейся над французской культурой». Вместо этого позорюсь сильнее:       – Это у вас ролевые игры такие? – Напряжённо тяну я. – Вы уборщица, а он господин? На шутку отвечают молчанием. Испуганно сглатываю, когда вижу потемневший взгляд мужчины. Неуверенно улыбаюсь и имитирую смех, но Кисаме отворачивается и подступает к входной двери. Оказавшись в слишком просторном холле, вовсе теряюсь. Застываю, оглаживая пространство взглядом и испуганно вздрагиваю, когда плеча легко касается незнакомая женщина. Совсем тихо звучит английская речь:       – Позвольте мне взять ваше пальто. Ткань тихо шуршит, когда я раздеваюсь. И даже это звучит слишком громко. Внутри…внутри тихо. Не просто «без музыки», нет. Это организованная, взрослая, дисциплинированная тишина. Такая, где если чихнуть, то три призрака из тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года повернут головы. Думаю, что если крикнуть матерное слово, то оно эхом будет гулять между стен ещё лет десять, пятнадцать. Просторный холл, приглушённые цвета. Эта богатая красота похожа на психбольницу для богачей. Кажется, что весь интерьер создан для того, чтобы высасывать эмоции из людей с помощью отсутствия лишнего декора. Взгляду не за что зацепиться, он скользит, словно руки в мыле, по пустым стенам, лишь пару раз спотыкаясь о зеркала в пол. В одном из них вижу своё отражение: худая несуразная девчонка на шпильках, в глухой бордовой водолазке и длинных широких штанах. Руки нервно цепляются за сиротливо висящую на плече сумочку в цвет кофты. Заколка в форме круассана задорно выглядывает из-под кудряшек. Сама причёска похожа на ленивый пучок. Я делаю шаг от зеркала и сразу думаю, что даже шагаю как-то слишком громко. Цоканье, как и ожидалось, продолжается эхом. Пол не скрипит. Ну, конечно. Полы у мафиози не скрипят.       – Вы… э-э… живёте здесь один? – выдыхаю я, не дождавшись появления «господина». Воздух не отвечает. Он тягуче оседает на плечах, создавая подобие взгляда со всех сторон. Оглядываюсь на Кисаме, а тот лишь незаинтересованно осматривает меня, выискивая угрозу. Я делаю ещё тройку шагов вперёд, прочь от молчаливого собеседника и сразу же об этом жалею. На стене висит огромный портрет какого-то мужчины. Черно-белый, лицо как у японского императора в плохом настроении, словно кто-то скормил ему протухшее мясо ягнёнка, зарубленного на священном одре.       – А это кто? Господин всех господинов? Или ваш предок, который изобрёл тишину? Ответа нет. Кисаме продолжает стоять камнем у двери. Я неуверенно смеюсь. Нервно, коротко. А потом вовсе застываю. В голове проходит параллель, отчего плечи передёргивает в омерзении. «– Если ты постоишь на горохе пару часов – ничего плохого не случится, доченька, – тянет родной голос из-за спины. – Как только ты начнёшь рыдать от непереносимой боли, я позволю тебе встать. И заставлю перемыть весь пол и пересчитать горох, который я тебе любезно предоставила. Надеюсь, ты запомнила, что нельзя ходить по чистому паркету в ботинках». Голова резко поворачивается, ищет хоть одну неровную деталь в надежде на успокоение. В углу гостиной замечаю одинокую тумбу, на которой стоит шкатулка и статуэтка в виде какой-то хищной птицы. Широким шагом, отражающимся от стен, подхожу к ней и сразу хватаю шкатулку. Остервенело кручу, осматриваю со всех сторон, а после засовываю в верхний ящик даже не глядя. Статуэтку хватаю до побелевших костяшек и веду по лакированной тумбе. Ужасный скрип, что звучит всё это время, пока я издеваюсь над мебелью, похож на музыку, от которой появляется улыбка на лице. Хищная птица остаётся опасно свисать с края, находя своё место там. В груди теплится удовлетворение от маленькой победы беспорядка.       – Мадам Кюри, – я вздрагиваю и резко поворачиваюсь лицом к наблюдавшему за мной Кисаме. – Позвольте провести вас к господину.

***

Мадара сидит за столом. Спина прямая, подбородок чуть поднят, будто позирует для статуи, которую обязательно потом установят в центре Токио. Именно в этой позе, отлитый медью мужчина будет окидывать снисходительным взглядом случайных прохожих. В кабинете висит такая мёртвая тишина, что слышно, как капает вода в аквариуме где-то в углу. Я стою у двери с мятой тетрадкой и пачкой ручек, как будто собираюсь сдавать вступительный экзамен на звание «самая глупая девочка года».       – Ты опоздала, – говорит он спокойно. Не упрёк, просто факт. Подпирает подбородок рукой, легко шевелит указательным пальцем, слегка постукивая себя по щеке. Серебряное кольцо поблёскивает на свету.       – Пробка, – скованно бормочу я, хотя сама прекрасно понимаю, что он знает: вру.       – У меня всегда пусто на дороге, – Мадара вежливо улыбается, не обнажая зубы. — Но звучит мило. Садись. Стул стоит рядом с ним. Близко. Слишком близко. Нет уважительного расстояния вытянутой руки. Даже нет попытки предложить мне сесть напротив. Я сглатываю, чувствуя, как пачка в руке становится влажной. Одеревенев, я сажусь, бездумно поправляю штаны. Непослушными руками разглаживаю тетрадку о край стола, за что получаю приподнятую бровь мужчины. Открываю её чуть ли не в середине, параллельно борясь с упаковкой ручек. Та театрально лопается, и письменные принадлежности разлетаются по столу. Мадара, с присущей ему грацией, собирает их и в ряд раскладывает около моей правой руки. Я передёргиваю плечами и перекладываю их на левую сторону.       – Ты пишешь левой рукой? – С неожиданным удивлением спрашивает мужчина.       – Да. Я…э… Да, – неловко бормочу в ответ и внутренне проклинаю особенности развития мозга, благодаря которым правой рукой не могу даже ложку держать. Учиха кладёт передо мной лист с каракулей. Под ней транскрипция на французский язык:       – Начнём с простого. Это кандзи, обозначает слово "вода". Я тупо смотрю на знак. «水». Сбоку вежливо кашляет Мадара. Опомнившись, шепчу:       – Мидзу.       – Громче. Я повторяю, он кивает. Я чувствую, как жар поднимается к шее. Господи, Мадара не делает ничего особенного. Только сидит рядом, периодически смотрит, как на идиотку. Но его близость подобна ножу на коже – не режет, но ты всё время боишься, что выступит кровь.       – Следующее. «Огонь», – не даёт опомниться, кладёт перед лицом новый лист. Я утыкаюсь в него лицом, думая, что это добавит мне спокойствия. Знак похож на человека без головы: 火       – Хи… Я произношу это как-то слишком мягко и неуверенно. Он чуть склоняется, хищно сощуривается и хмыкает себе под нос.       – Хи, – неожиданно звучит прямо рядом с моим ухом. Его голос тёплый, снова струится бархатом, как в нашу первую встречу. И отзывается вибрацией внизу живота.       – Отлично, – говорит он. – И ты это пишешь вот так. Он берёт мою руку в свою. Плечом касается моей спины, потому что поза теперь до внутреннего крика неуютная. Мужчине приходится обхватывать мою левую руку с трясущейся ручкой своей правой. Его пальцы холодные, но спокойные. В отличие от моих. Он направляет мою дрожащую от напряжения руку по листу, и я едва дышу.       – Ты напряжена, – замечает Мадара.       – Я… просто хочу правильно написать, – отвожу взгляд в угол комнаты, стараясь хоть немного отстраниться. Внезапная близость окончательно сбивает с толку, как и его ехидные замечания. Он усмехается:       – Боишься ошибиться?       – Всегда, – твёрдо отвечаю я, не дав себе ни секунды на подумать. Между нами повисает пауза. Мадара поворачивается ко мне лицом. Он заглядывает почти в душу. Ему чудом не удаётся вывернуть наизнанку моё хрупкое тело, когда он тихо говорит:       – Ты не обязана быть идеальной здесь. «– Аморет! – Мать достигает предела своих голосовых связок. Дрожат окна то ли от сильного осеннего ветра, то ли от голоса Арабель. – Дрянная девчонка! Звонкая пощёчина заставляет потерять равновесие и рухнуть на холодный паркет. Скручиваюсь в позу эмбриона, пока мать бьёт меня каким-то проводом, который он сжимала в другой руке. Каждый раз, когда она замахивается, слышен весёлый свист воздуха, который женщина режет пополам. Хлесткие удары идут чередой, и мне не остаётся ничего, кроме как пытаться хоть как-то прикрыться руками. – Если ты не понимаешь по хорошему, как нормальные балерины стоят на пуантах, то мне придётся объяснить тебе теорию так! – Кричит она, замахиваясь снова.» Я раздраженно возвращаю на мужчину взгляд и выплёвываю:       – А где я обязана? Мой опрос он игнорирует, оставляя его висеть между нами неуютным шелестом неосязаемого воздуха. Только медленно убирает руку, заставляя почувствовать холод. Легко хлопает по столу и говорит:       – Продолжим.