5. Тоска

По лбу тонкой струёй течет пот. Липкий, омерзительный. Напоминающий, что я жива. Вчерашнее занятие японского закончилось молчаливой поездкой в бронированной машине. Кисаме больше не курил, даже не поглядывал на меня через зеркало заднего вида. Просто оставил меня за скобками. Однако как раз это и помогло мне успокоиться, остынуть, понять, что я не избранная. Утро этого дня и последующих трёх тоже были похожы на пытку. Голова болела до резких вскриков в туалете перед треснувшей раковиной, мышцы шеи неприятно затекали из-за сна в неудачной позе, поэтому поворачивать шею я могу только с шипением от боли. И дни даже не думали становиться лучше, хотя бы на грамм благосклоннее. Хмурый Сасори во время сегодняшнего главного прогона «Дамы с камелиями» согнал группы Франции и России в одну аудиторию с балеринами из Южной Кореи. Мы, хоть как-то скрепленные знакомством, отшатывались от кореянок независимо от просьб тренера.       – Закройте рты! – Крик Сасори разрезает воздух неожиданно. Все, включая бедного тренера, вздрагивают. – Я не собираюсь распинаться перед вами, как малолетний идиот. Дайте мне список присутствующих! И, конечно, начинается позорная процессия времён детского сада – ну-ка возьмитесь за ручки те, чьи фамилии я назову. Всех распределяют по парам. И мне достаётся нервная и низкая кореянка, которая чуть ли не зажимает рот, стоя рядом со мной. Парные стойки выглядят так глупо, что я изо всех сил сдерживаю хохот. Я, подающая надежды молодая девушка из Франции, должна смотреть на то, как пыльный носок пуанта незнакомой мне девушки упирается в моё колено, в попытке растянуть мой шпагат ещё сильнее. Только я хочу хрюкнуть от смеха, чувствую, как тот самый пыльный носок пуанта отрывается от моего колена и врезается в него с размаха. Теряю равновесие, лечу вниз, и щиколотка неприятно выгибается не в ту сторону, которую предполагает анатомия. Падение ни черта не мягкое. Скулёж срывается с губ, руки сразу же путаются, в попытке дотянутся и до горящей огнём щиколотки, и до ноющего колена. Перед глазами немного плывёт, начинает слегка подташнивать. В ушах слышен гул сердца, заходящегося в истерике, поэтому я пропускаю момент, когда ко мне подбегает обеспокоенный Сасори. Незнакомые слова на японском языке щекочут слух отдалённо, словно все, кроме меня, находятся над водой, а не под ней, как я. Кто-то поднимает меня на руки и ногу снова режет острая боль. Судорожно глотаю воздух, пытаясь выплыть из темноты раньше, чем она затянет меня в себя без скорой возможности вернуться. Не получается.

***

      – Я её, блять, убью с особой жестокостью, – Сасори мечется из угла в угол. Тесная общажная комната визуально слегка увеличивается, словно боится, что если красноволосый парень врежется в стену, то со злости он просто снесёт её к чертовой матери. – Я, блять, её депортирую. Рен неловко ёрзает, сидя около меня. Видно, что из английской ругани Сасори она выхватывает только мат. Девушка постоянно оглядывается на меня, лежащую на твёрдом матрасе. Дейдара сидит на полу, периодически пытается поставить подножку другу, из-за чего тоже отхватывает. Но даже это фривольное поведение не скрывает того, как сильно куратор переживает за меня.       – Успокойтесь, – спокойно говорю я. – Ну перенервничала девочка, когда поняла, что может слететь с конкурса. Ну ударила меня. И что? Мне теперь умереть надо, вместо того, чтоб два дня спокойно на одном месте посидеть? Дейдара вскакивает с пола и наклоняется к моему лицу так близко, что от испуга я сразу выставляю руки перед лицом. Увидев реакцию, он сам от меня отшатывается, но суровый взгляд не пропадает.       – Такое поведение в любом случае ведёт корейскую балерину до дисквалификации. Все оставшиеся девочки из этой задницы мира должны молиться на то, что их, в отличие от неё, не тронут! Их не пустили под ту же косу только потому, что Сасори начал умолять социальную комиссию на коленях, – шипит куратор. – У тебя растяжение связок, и тебе нужно лежать не два дня, а неделю, чтоб не упасть на выступлении. Скажи спасибо, что колено отделалось ушибом, а не вылетело! Я сжимаю губы, чтобы не плюнуть в Дейдару о том, что танцевала с двумя сломанными пальцами на ноге в детстве. Он настолько взбесился, что даже Сасори перестал ходить из угла в угол. Красноволосый напряжен, словно готовиться к прыжку, чтоб обезвредить собственного друга, если тот решит устроить самосуд. По лицу Сасори, которое сейчас, что удивительно, не выглядит как фраза: «закрой глаза и думай об Англии», ползёт грусть. На плечи куратора легли разговоры с девочками из Южной Кореи, которые удачно спровоцировали мой недолгий полёт. Замешаны в глупой «мести» все, однако отдувается одна. Теперь ему, как главному на каторге, нужно писать объяснительные и отправлять девчонку домой прямым рейсом. И если она начнёт жаловаться, то, клянусь верой в Деву Марию, он пнёт её с такой силой, что билет на самолёт не понадобится. Я неловко прокашливаюсь:       – Я понимаю, трагедия, дисквалификация, горькие слёзы Сасори о том, что его балерины конченные, – на этих словах красноволосый горько кивает, – но я хочу побыть одна. Нет, хочу, чтобы Рен осталась. Услышав своё имя, девушка слегка сжимается, будто боится, что я желаю ей смерти на иностранном языке. Она медленно переводит взгляд на меня, и я улыбаюсь ей так мягко, насколько могу.       – И долго вы будете скромничать, как целки на пятом аборте? – Бросаю вопрос в сторону молчащих мужчин. – Она ни слова не поняла, переведите на японский, умники. Комнату сразу заполняют два мужских голоса, пытающихся перекричать друг друга. И вдруг я вижу, как девушка слегка меняется. Постоянное напряжение в детстве заставляет стать более наблюдательной, чем требуется. Уголки губ Рен кривятся, но не ползут по щекам, растягивая лицо в улыбке, их что-то сдерживает. Напрягаюсь, когда в голове щёлкает догадка. Девочка со звёздными глазами понимает английскую речь. Настоящий волк в овечьей шкуре. Рен не выдерживает шума из двух, слившихся в одно, голосов, кричит явно оскорбительную фразу, из-за которой Дейдара раскрывает глаза так сильно, что мне кажется, что ещё чуть-чуть, и они выпадут.

***

      – Кто такой Мадара Учиха? – спрашиваю я, не дождавшись, пока захлопнется дверь за мужчинами. Рен вздрагивает, будто я выстрелила. Её глаза распахиваются до предела, она медленно поднимается с моей постели, словно под ней внезапно оказалась ловушка. Молча вытаскивает телефон и вбивает фразу в переводчик: «Прости, я не понимаю, о чём ты говоришь». Экран светится невинной ложью. Мы обе смотрим на него, как на мёртвую птицу. Куратор неловко прикусывает губу и, видимо, не рассчитывает силу, с которой делает это. Кровь оседает на её передних зубах и Рен оглядывает комнату в поиске салфеток. Находит их на столе, неловко трёт подбородок и губы. Молчание нервирует сильнее, чем тревожные догадки. Решаю играть по её правилам. Достаю свой телефон и повторяю вопрос, который без эмоций обретает целостность электронный голос: «Кто такой Мадара Учиха?». Электронный голос монотонно повторяет фразу несколько раз, лишая куратора иллюзорной защиты. Рен замирает. Рука с салфеткой останавливается на полпути к столу, замирая каменным изваянием. Глаза меряют пространство истерически, дыхание девушки сбивается. Следующий выстрел звучит из моего телефона ровно, сухо: «Я просто хочу знать, не продадут ли меня завтра на органы за то, что я, видимо, флиртую с ходячей криминальной легендой». Рен дергается. Смех, вырвавшийся из неё, похож на заикание, как будто её внутренний мотор начал задыхаться от паранойи. Я пользуюсь своим положением: бледная и больная, требую информацию. Похожа на умирающую курицу, поэтому вижу, как куратор ломается под моим взглядом. Я это вижу слишком чётко – её плечи опадают, уголки рта чуть дрожат (в улыбке или в грусти – непонятно). Глаза девушки пытаются выдать что-то вроде слегка насмешливого: «ну, пожалуйста, не заставляй». Но поздно, я заведена, как пружина, в ожидании ответа. Мне важно, чтоб мысли обрели фигуру, форму, имя. У мыслей чёрные глаза и волосы, строгий костюм и походка, но вся эта воображаемая чушь покрыта дымкой неверия, отрицания.  Она кладёт телефон на стол, садится на соседнюю кровать. Пальцы вцепляются в подол юбки, Рен мнёт его, как школьница перед исповедью. Вид у неё… жалкий. Как у той самой девственницы на пятом аборте. Или у человека, который вот-вот должен признать, что сидит на атомной бомбе и не знает, какой провод лучше перерезать, чтобы избежать взрыва. Я жду. Она молчит. И это молчание уже говорит больше, чем любое имя. Наш немой поединок с Рен разрывает резкий звук звонка. Мелодия телефона, которая в другое время была бы незаметной, сейчас звучит как выстрел. Я поднимаюсь на локтях – и взгляд залипает на экране её смартфона сиротливо оставленного на столе. M A D A R A U C H I H A. Из горла вырывается короткий смешок, хриплый и недоверчивый. Рен не успевает перехватить устройство – слишком медленно, слишком поздно.       – Мадара, – выдыхаю я на своём певучем французском, глядя в потолок. Разговор сразу ставлю на громкую связь. – Какими судьбами, monsieur? Ответ приходит не сразу. На той стороне – выдох. Не шумный, не театральный. Реальный. И за ним, как за ширмой, голос, теперь уже знакомый до дрожи:       – Какого чёрта, Аморет? Не удивление, нет. Дьявольское раздражение: слишком живое, слишком опасное, чтобы не признать: я давлю туда, куда вовсе не стоит даже смотреть. Появляюсь тогда, когда не ждут, словно меня хотят избежать, как чумы. Будто он вручную выкопал общие безымянные могилы за сотни километров от цивилизации и успешно выбросил в них любое напоминание обо мне, как о прокажённой дрянной девчонке, похожей на болезнь. Я чуть наклоняю голову, поджимаю губы, делаю вдох, будто это всего лишь невинный флирт. Но это уже не игра.       – Рен, расскажи «дяде Мадаре», что со мной случилось, – с притворной нежностью перехожу на английский, однако даже не смотрю на куратора. – Может быть, он соизволит объяснить, почему мой “спаситель” исчез, как осеменитель проститутки. Я не забочусь о понимании, хотя на подкорке панически мигает красная лампочка, якобы говоря: «Она понимает. Абсолютно точно. Я вижу это. Я вижу её!» Рен каменеет. Её глаза мечутся, как у зверька в клетке. А в трубке тем временем абсолютная тишина: ни одного слова, ни одного вздоха. Но я слышу, как он думает. Секунды капают, как яд в воду. Я подношу телефон ближе к лицу, смакую эту пустоту. Между нами теперь не просто расстояние, а ловушка. Губы сами расползаются в полуулыбке. Живот сжимается, как от первой капли шампанского на языке. Смех глухо выталкивается из грудной клетки. Почти истерика. Вот оно – настоящее. Опасное. Тонкое. Горькое. И я понимаю – мне хочется ещё. Несколько дней пытаться дозвониться до кого-то, кто ядом проник в кровь, было невозможно – гад просто не брал трубку. Мужчина с проклятой змеиной кровью даже не считал нужным скинуть. Просто глушил мое имя, как сигарету о керамическую пепельницу. Игнорировал или шутливо подначивал – мне узнать было не дано, но горькая обида точила ножи, которые можно будет выплюнуть словами. В голове цвели картины мести за отсутствие. Схватить бы его за галстук да притянуть ближе к лицу, чтоб не мог отвернуться, не задев меня носом, губами, ресницами. Кричать бы ему в лицо, царапать щёки и шею, захлёбываясь личным оскорблением, как абсентом. Когда он, наконец, звонит – не мне, а Рен – я даже не смущаюсь того, что выхватываю телефон из её рук. Рен, бедняжка, после недолгой заминки начинает лепетать на японском, как заевшая пластинка. Не уверена, что мужчина на том конце понимает хотя бы половину её слов. Больше похоже, что девчонку запугали до икоты. Мадара на той стороне не мурлычет больше своим бархатом. О, нет. Он рычит. Рвёт японские слова, как сигаретную бумагу, что не захотела складываться в губительный дым. Концы фраз сливаются в яростное шипение. Иногда я вылавливаю отдельные слова – и, да, это точно мат. Язык я не знаю, но парочку ругательств выучила. Было бы глупо не подготовиться, после пробного первого урока. Рука затекает. Телефон тяжёлый, как пистолет. Я откидываюсь на подушку, зевая нарочито в голос, произношу:       – Мадара, знаешь, крайне невежливо обращаться с женщиной, как с надоедливым комариным писком. Издалека подобная ситуация навевает ужасные мысли о том, что ты плох, как мужчина.       – Неуважительно, – зло шипит он в ответ, – вырывать телефон из рук человека, который тебе помогает, и совать свой французский нос в дела, в которые тебя никто не звал. Я смеюсь. Так громко, раскатисто, без малейшего смущения. Голова откидывается назад на подушку, обнажается шея. Если бы он был рядом, он бы смотрел, обводя тёмным взглядом гортань, облачённую в белёсую кожу. Я уверена. Но сейчас у меня только его голос, хотя и этого вполне достаточно.       – Спасибо, что напомнил, какой Рен болтливый источник, любящий рассказывать сказки. Теперь я знаю, кому не стоит доверять, – я больше не в настроении играть в жеманных кошек, намокших из-за поливного дождя. В голосе злость, спокойная, как яд в бокале, который я сую прямо ему в руки: – Кто ты такой, Мадара Учиха? Мужчина скидывает трубку. Я смотрю на темный экран, а потом улыбаюсь. Потому что если он так пытается скрыть слова, что решают судьбы других, значит, я наступила на его боль. Придавила каблуком, не оставляя пути для отхода. Казино в выигрыше, независимо от горделивости игрока.

***

      – Знаешь, я сильно удивилась, когда ты уехала из общаги несколько дней назад на четыре часа. Представь моё удивление, дорогая! Всё это происходит ночью. Машина, в которую ты села, стоит примерно столько же, сколько денег Франция вкладывает в министерство искусства, – Лилит кружит вокруг обеденного стола на общажной кухне. Вместе с нами сидят Лиза и Полина из России и Агнес. Каждая из девушек, услышав слова моей подруги, перестают жевать и смотрят на меня, раскрыв глаза. В помещении повисает неуютная тишина. Лилит хмыкает и продолжает, словно не замечает опустившейся на несколько градусов температуру:       – Вернулась ты мало того, что напряжённая, так ещё и по глазам было видно, что подойди к тебе близко, и ты затащишь в постель даже девушку, – подруга играет бровями, но всё это притворство слетает, как маска с неудачного шута при дворце. – Продаёшь свою вагину известнейшему мафиози Японии, да? Я стремительно бледнею из-за страха. Повисшее в воздухе шоковое состояние давит на голову, плечи, бёдра. Безмолвный испуг сдавливает всё тело, когда мои мысли обретают слова, которые пришлось сказать даже не мне. Буквы получают форму и теперь эту фигуру не стереть, не вырезать из воспоминаний, как кисту. Однако Лилит лишь продолжает играться, медленно рушит нас обеих, заранее зная, к чему всё может прийти. Она не качает головой в разочаровании, возможно, она даже не понимает, что говорит. Девушка улыбается, словно смотрит сквозь меня. Почему сейчас? Почему, когда нас всех поголовно окружает одиночество, пока мы дышим чужим воздухом и смотрим в чужие окна? Почему, когда я нуждаюсь в ней?       – Остановись, – хриплю я. – Ты не в себе, хватит. Как ты можешь так говорить? Горло сдавливает тоска и самая настоящая безнадёжность. Однако Лилит будто бы не видит моей боли, не видит мою растерянность. Она давит сильнее, совершенно слетая с катушек:       – А что я говорю не так?! – Неожиданный крик режет общажную кухню на куски. Воздух вокруг девушки кипит. – Разве тебе не привычно, когда я говорю с тобой как твоя матушка? Дёргаюсь, как от пощёчины. Зачем? Прошу. Умоляю. Хватит!       – Ты никогда не была сильной! Твои умения – блядские ничто, позор Французской культуры и благородного дома Кюри, – Лилит выкрикивает мои тайны в звенящее пространство между нами. Я вижу, как раскрываются в удивлении глаза Агнес. Вижу, как переглядываются Полина и Лиза. Хватит!       – Ты никогда не превзойдёшь свою мать! Ты просто красивая в своих страданиях. Вот и весь талант, о котором верещала мадам Бессон все эти годы. Теперь я вижу это. Все бегут тебя спасать, потому что ты выглядишь так, будто вот-вот прыгнешь с крыши, – я чувствую, что тону, когда словесные пощёчины. От того, кого считала семьёй. Надежда на спасение пропадает. Я не могу себя защитить, ответы застревают в горле острым лезвием, что без конца тревожит гортань. Хватит!       – Знаешь, какая между нами разница? – Лилит наклоняется к моему лицу, перед этим быстро оббежав кухонный стол. – Я бы прыгнула с этой крыши. Хоть с иллюзорной, хоть с настоящей. Молча. Без слёз и этой дешевой драмы. И всем было бы плевать. Но если это будешь ты, то будет шоу. Со слезами, соплями. Но ради чего всё это? Ради девочки, что раздвигает ноги перед стариком? Хватит! Умоляю. Прошу. Je vous salue, Marie, pleine de grâce, le Seigneur est avec vous. Vous êtes bénie…       – Думаешь, Мадара на тебя смотрит и видит что-то большее, чем просто тело? – Девичий хохот заставляет меня вздоргнуть. Подступающие слёзы размывают взгляд. Злость топит тело. – Что-то большее, чем ты есть на самом деле? Он просто трахает тебя, Аморет. Для него обыденность – трахать таких, как ты, сломанных, шепчущих и истерзанных. С красивым личиком, с длинными ногами. Чтоб чувствовать себя богом. Сколько ты берёшь за секс? В какой валюте, м? Она останавливается в шаге от меня, наклоняется на уровень моего лица. Мою щёку обдаёт чужое дыхание. Лицо моё мокрое от  слёз. Горьких. Настоящих. Кипящих от гнева, что душит.       – Почему ты такая? – Спрашивает Лилит, улыбаясь. Ловлю её взгляд и он безумен.       – Что? – Бездумно переспрашиваю я. На моих глазах рушится дружба, абсолютно бесповоротно. Она оголила мои тайны, заставив меня нежеланно раскрыться перед маленькой компанией чужих мне людей. Мы достигли точки невозврата. – Прошу тебя, mon âme, остановись.       – Я хочу, чтобы ты вылетела с конкурса, – слова девушки громом проносятся по кухне. Агнес подскакивает, что-то кричит, но мы не слышим её. В глазах бывшей подруги вижу проблеск чего-то болезненного, гниющего. Хочу отмотать время вспять и узнать, когда всё пошло под откос, когда мы успели предать друг друга. Лилит зло усмехается, не меняя положения тела. Она не похожа на ту девочку, что так отчаянно хотела подружиться со мной годы назад. Её лимонные волосы умирают прямо сейчас вместе с воспоминаниями. Девочка с косичками смотрит свысока и самолично добивает умирающую дружбу. Тонким лезвием фразы обрезает уже подожженную нить безвозмездной любви, которую мы вили на протяжении долгих лет. Мы умывались густой кровью и целовали собственные руки, по локти затянутые в грязь и отчаяние. Мы под руку проделали колоссальный путь, который теперь крошится под ногами. Слабая хватка пальцев пропадает, низвергается в ад вместе с дружбой, которая строилась на боли, холодном одиночестве…и любви. И только сейчас я понимаю. Это начало конца.

***

      – Привет! – Звонкий голос позади меня заставляет вздрогнуть и резко обернуться. Мои две косички бьют девочку по щеке легко, но ощутимо. Она недовольно потирает нос. – Нифига ты резкая, подруга.       – Я тебе не подруга, – бурчу я. Руки совсем некуда деть, поэтому неловко отвожу их за спину, сцепляя в замок. Девочка выглядит как дикарка: косы из светлых, почти лимонных волос, размотались, поэтому некоторые пряди нелепо торчат в разные стороны; на щеке какое-то белое пятно, из-за чего я не могу сосредоточиться на её блёклых серых глазах.       – Я Лилит, – девочка тянет руку и перекатывается с пятки на носок. – Давай дружить? Я смотрю на эту руку так, будто вместо неё ядовитая змея, которая шипит, предупреждая. С сомнением смотрю девочке в глаза и та, стушевавшись, неловко вытирает ладонь о тренировочную майку и протягивает её опять.       – Я нечаянно в туалете упала. А там штукатурка прям на пол осыпалась, – тянет Лилит с лимонными волосами. В них я вижу небольшой кусочек той самой штукатурки.       – Аморет, – быстро проговариваю я и жму ей руку. Прикосновение длилось не дольше секунды, потому что руку я сразу отдёрнула, сразу же начав оглядываться. – Но тебя не должны видеть рядом со мной. Девочка возмущённо хмурит брови:       – Это ещё почему? Ты красивая, а значит крутая, – делает вывод Лилит, не подумав и секунды.       – Моя мама нервничает, когда видит меня с людьми, которые выглядят так, – я оглядываю её с головы до ног, — неопрятно. Девочка с лимонными волосами звонко смеётся и перед ответом набирает полную грудь воздуха:       – Завтра я приду чистая!