6. Поворот не туда

Жить вечно - слишком просто,

а умереть - сложно.

Со скоростью подстреленной псины пытаюсь сбежать из общежития. Лифт сломан, поэтому из доступных вариантов остаётся либо лестница, либо окно. Нога перебинтована на славу, щиколотка не двигается даже с молитвами, а никто из кураторов даже мельком не подумал о костылях. Приходиться терпеть и боль, и недовольство, сжимая губы до посинения, чтобы не мычать каждый раз, когда я опираюсь на ногу. С феерично разгромной ссоры прошло всего ничего — ночь и половина дня, а находиться в здании тошно. Такое чувство, что слова Лилит до сих пор блуждают по безлюдным коридорам злобным шлейфом. Я не спала в нашей комнате. Слишком кипело нутро. Мне бы не хватило всех накопленных моральных сил на спокойный сон в одной комнате с чудовищем во плоти. Меньшее, что я могла бы сделать с Лилит, — задушила бы подушкой, пока та спит.       — Аморет! — Крик за спиной заставляет вздрогнуть и резко обернуться. В конце коридора я вижу Лизу, что бежит ко мне.       — Чего тебе? — Спрашиваю я резко. Скалюсь, сразу защищаясь. Во взгляде русской балерины боюсь увидеть что-то похожее на опасение, но всё равно нападаю: — Хочешь, чтобы я и тебя за волосы потаскала на кухне? Лиза кривится от воспоминаний вчерашнего вечера. У неё, как и у меня, в голове проносятся крики на двух языках. Помню привкус крови во рту после точного удара Лилит. Помню, как горела собственная ладонь из-за пощёчины. Вчера я сорвалась и не нашла решения лучше, кроме как схватить Лилит и сделать ей как можно больнее. Крики и руки балерин, пытавшихся нас разнять, проносятся перед глазами размазанными на холсте красками. Меня перестала пугать возможность потерять свободу, которую я обрела в Японии. На эту вольность действий уже глубоко плевать, раз за это нужно платить такую ужасную, бессмысленную цену. Потеря дружбы, которая годами строилась на абсолютной вере в то, что ни один из нас не поднимет руку на другого. Вера в то, что ни один из нас никогда не предаст и не попытается залезть выше благодаря опоре на чужую голову, желая попасть под лучи согревающего солнца успеха, любви и славы. Если на свету, то вместе. Если в темноте, то сцепившись в крепкие объятия, где тебя обязательно согреет тот, кому ты доверил продрогшую душу. Однако сейчас я чётко понимаю, что Вавилонская башня разрушилась. Ведь когда тебе больно, ты пытаешься укусить в разы сильнее. Насилие рождает и взращивает озлобленное насилие и от этой правды никто не способен убежать. Я оказалась слабее своей злости, но каково моё удивление, когда копаясь внутри, пробегая взглядом по тёмным закоулкам души, я не вижу ничего, кроме удовольствия. В душе мурлычет кот, что питается моей слабостью, яростью, грустью. Сейчас он сыт, но что может произойти в период очередного голода? На обратной стороне век будто бы отпечаталась картина той неуправляемой злости, что выжигала добро и ласку, которыми кипела моя душа изначально. Ненависть сжигала пути отхода, поэтому слова шли из рвущегося на части сердца: «Одно слово про Мадару, - шипела я в ухо бывшей подруги на пределе слышимости, - и я клянусь, что больше ты балетом заниматься не будешь»       — Нет, я хотела предложить тебе…эм, — Лиза запинается, когда наконец-то ловит мой взгляд. Но быстро берёт себя в руки. — Не хочешь пожить в нашей с Полиной комнате? Мы относимся к тебе хорошо, и нам без разницы с кем ты общаешься, просто… Лилит не только по отношению к тебе поступает дерьмово. Я дёргаюсь как от испуга, смотря на балерину широко раскрытыми глазами. Такое чувство, что её совершенно не пугает мой вчерашний припадок. Девушка лишь стоит, хлопает своими карими глазами. В них нет страха, нет печали. Словно в издёвку мне, на глубине чужого взгляда плещется тихая доброта, к которой я тянусь, как мотылёк на свет.       — Оставь сомнения, — тянет Лиза. — И будь добра, вспомни, что во время той весёлой суматохи мы с Полиной стояли в стороне. Мы не пытались оттащить тебя во имя всех благ и какого-то бога.

***

Все мои вещи умещаются в маленькую спортивную сумку. С каждой новой вещью она набухает, как труп в стоящей реке. Однако итог один — вся моя жизнь в Японии умещается в небольшую сумку. Выброси я её в реку, что от меня останется? Одинокая фигура с голубыми глазами? Имя? Польза? Вряд ли. Я слишком мала и неумела, чтобы оставить после себя хотя бы какой-нибудь след, который принесёт пользу кому-либо. Как странно. Во время взросления я кормила себя мечтами о том, что рано или поздно я выберусь из под повсеместного гнёта матери, и тогда жизнь станет лучше. Всё стало только хуже. Когда я была во Франции, у меня был смысл, цель, мечты. Я была той, кто олицетворял тихую борьбу. А за что я борюсь сейчас? Спустя половину минуты сумка с моими вещами кажется отдельным от меня существом на пороге чужой комнаты, как и я в том числе. Лиза слишком добрая, слишком мягкая. Она заваривает мне чай, говорит о третьей кровати, которую принесут ближе к вечеру. Губа начинает неприятно пульсировать в том месте, куда точно ударила Лилит вчера. Языком собираю каплю крови. Полина же походит на тень, когда протягивает мне полотенце с замотанным в него льдом. Она зашла в комнату бесшумно, хотя на её ногах красуется тяжёлая обувь, явно не подходящая для лёгкой поступи. Темноволосая замечает мой взгляд, сухо улыбается:       — Остаточная привычка, привезённая из родного дома, не удивляйся. После этого она садится на свою кровать, пока я теснюсь на Лизиной. И девушка словно впадает в прострацию. Смотрит сквозь меня, словно пытается высечь моё присутствие отсутствующим взглядом. Её чёрные длинные волосы тюлем спадают на спину, рассыпаются плевками по плечам. Тёмная одежда делает её кожу снежно белой, из-за чего синяки под глазами кажутся приятным дополнением под глазами. Её соседка по комнате - полная противоположность. Ярко-розовые тапочки в виде кроликов режут глаз с такой же силой, как кислотно-зелёная футболка. Каштановые волосы Лизы мягкими волнами обрамляют лицо, горящее улыбкой. Она неприлично бодро скачет по комнате, о чём-то чирикая.       — Лилит — наглая сука, — резко говорит Полина. Лиза замирает посреди комнаты с какой-то книгой, которую непонятно откуда достала. Брови девушки подлетают на лоб в удивлении, и она не может выдавить из себя ничего, кроме:       — Спасибо за твой вклад, дорогая.  Впервые за всё это время улыбаюсь. Тело размякает в неожиданном тепле чужих людей. Абсурд, разрезавший тишину, не остаётся проигнорирован, оседает ярким пятном нового воспоминания, что сворачивается клубком в сердце. Оглядываю комнату номер сто тринадцать тягучим взглядом и тихо смеюсь, отводя полотенце от губы. В груди не растёт боль унижения, нет даже малейшего намёка на одиночество в этих четырёх стенах. Вокруг витает запах цветочных духов, выпечки и кожи. Куски чужой жизни окружают меня куполом, скрывая под пуленепробиваемой заботой. В голове медленно умирают воспоминания о детстве, где девочка с лимонными волосами была моей последней надеждой на счастливое будущее. Где-то глубоко в сердце, я слышу смех двоих, что обещали не расставаться, не предавать. Однако перед глазами я вижу двух девушек, что делят между собой тепло радости. Своими глазами они распыляют по пространству что-то похожее на понимание без слов. И именно поэтому, я говорю:       — Лилит действительно сука. По пространству несётся Лизин смех, сквозящий через вздох. Моя губа снова лопается, но причина этому широкая улыбка, а не удар.       — Что ж, сейчас мы затронем ту тему, которую нам действительно нужно обсудить, — Полина стирает с лица весёлую улыбку. В глазах её просыпается что-то недоброе, острое, как бритва. — Ты знала, что твоя, как я понимаю, уже бывшая подружка пыталась спереть у нас деньги?       — Чего? — Шепчу я в неподдельном удивлении. — Может вы спутали её с кем-то другим? Как бы сильно я не желала ей слететь с конкурса, я не могу поверить в то, что она могла опуститься до кражи. В комнате повисает тишина. Однако она отличается от той, что была на кухне до драки. Наша тишина тёплая, ласковая, помогающая мыслительному процессу. В глазах Полины я вижу сочувствие.       — Я её застукала два дня назад, — тихо говорит Лиза. — Я понятия не имею, где она достала ключ от нашей комнаты. Лилит не успела найти деньги, но это только благодаря Полине.  Упомянутая трясёт кулаком в приторном праздновании победы и шепчет:       — Я, блять, в матрас их засунула. Из горла вырывается смех. Громкий, неудержимый, как лавина. Внутри вновь появляется абсурд, с которым я, видимо, буду часто сталкиваться, пока живу в этой комнате. Лиза смеётся вместе со мной, сгибается пополам и утирает глаза, пока её (наша) соседка изображает из себя незаменимого победителя. Спустя пару минут Полина прокашливается и говорит:       — Однако это не всё, что успела натворить Лилит. В голове сразу появляются максимально глупые догадки: убийство с особой тяжестью, секс с консьержкой общежития (эта женщина похожа на дикого той-терьера в период вязки), прогулка голой по заснеженной аллее недалеко от Токийского университета. Моей бывшей подруге не повезло с фантазией, поэтому я получаю скучное продолжение:       — Она пожелала одной из американок умереть в муках из-за того, что та без ошибок повторила базовые движения из начала балета «Дама с камелиями». Лиза на это морщит лицо, прикладывая руки к груди. Шепчет о том, что это ужасно, и я завидую её чувствительной натуре, способной сочувствовать. В моей груди плещется лишь скромный смешок, который можно трактовать как «какая трагедия» и «можно было и по-оригинальнее».

***

Оставшийся выходной день продвигался размеренно, изредка источая шутки, прерывая беседы на уютное молчание под аккомпанемент песен на русском, что текли из колонки, стоящей на узком подоконнике. Лиза не меняется, остаётся понимающей и милой на протяжении всего вечера, если не брать в расчёт её попытку задушить Полину подушкой после позорного анекдота, что смешон за счёт своей никчёмности. Ближе к шести часам, меня выгоняют из комнаты, отправляя в пешую прогулку вниз по лестнице. Выданный квест по получению дополнительного ключа от комнаты, я считаю необязательным для больной женщины, о чём я и говорю девочкам. Но те подгоняют меня вполне успешно — сыплют в спину шуточные проклятия. Я выхожу из комнаты, укутанная в колючий плед, как заключённый, которого вполне успешно выкупили за пачку сигарет и забыли выпустить. На первом этаже меня ждёт консьержка — женщина, общим решением нас троих, звучащим в комнате две минуты назад, похожая на смесь домового и Годзиллы в период весеннего обострения, у которой нужно получить запасной ключ от комнаты Лизы и Полины. Эти две ведьмы, как оказалось, забыли его взять, а меня, конечно же, назначили ключеносцем. Эти беспризорницы остались прикованными к своим постелям каким-то тёмно-магическим заклинанием, не иначе. Шаркаю вниз по лестнице в розовых тапочках Лизы. Издалека меня точно можно принять за древнюю монашку, у которой открылось второе дыхание. И тут — та самая сцена, которую я бы предпочла пропустить, как рекламу на YouTube. Рен. С огромными глазами, будто она съела слишком много тайн на завтрак. Куратор не успевает даже воскликнуть «Аморет!», потому что я уже схватила её за локоть, втащила в тень лестничного пролёта и прижала к стене. Боль в щиколотке отправляю на задний план, наслаждаясь напуганной девчушкой.       — А теперь слушай, звезда японской дипломатии, — ядовито шиплю я.  — Объясни мне, какого чёрта ты косишь под глухонемую? Английский ты знаешь. Знаешь, Рен! Я видела, как ты смотрела на меня с этим выражением "я всё поняла, но промолчу, потому что я продала свой голос Урсуле за ноги и пизду". Английский у тебя, оказывается, работает как мотор у Ferrari, если нажать нужную кнопку. Ну, так вот, я — кнопка. Жми! Рен трясётся, как котёнок, который понял, что попал в космический корабль, что тормошит его на выходе в атмосферу.       — Я… я не хотела, — начинает она, голос дрожит, как у актрисы в дешёвом ромкоме перед признанием в любви. Ну или в порно, это смотря с какого ракурса наблюдать за блеющим куратором.       — Нет-нет-нет, милая, — говорю я, вежливо, как чайник перед закипанием. — А теперь вторая серия. Сразу про Мадару, без лишней чепухи. Он же мужчина, который носит на своей башке волосы лучше, чем я когда-либо могла мечтать. Рен отшатывается, но я зажимаю ей путь к отступлению телом и зловещим прищуром. А она молчит. Слишком долго и многозначительно. Это напрягает. Наконец, она выдыхает. Словно ломается, сдается:       — Он мой дядя. Просто дядя Мадара.       — Дядя? — я скептически вскидываю бровь. — Рен, у среднестатистических дядей межпозвоночная грыжа и кредитка “Visa Classic”. У твоего — личный водитель, походка киллера и голос, от которого беременеют стены. Мы точно говорим об одном человеке? Рен виновато вздыхает, а я ее мягко добиваю:       — Если ты не скажешь мне, кто он, я всё сама нагуглю. И поверь — интернет гораздо менее милосерден, чем я. И здесь я чуть не начинаю сыпаться. Я нагло вру в глаза куратора. Ведь я уже его гуглила. И ничего, абсолютно ничего не нашла. Нет даже маленькой зацепки на успех, нет даже унизительных посещений благотворительных вечеров, нет даже намёка на существование этого человека. Мир словно постоянно шепчет о его присутствии, но не раскрывает его, оставляя за собой лишь дымку его имени. И в этом ожидании мир замирает, как в фильмах Тарантино, где камера делает этот идиотский круг вокруг героя. Но в этом кадре определенно чёрт держит Рен за плечи.       — Он… он самый опасный человек в Японии. Он... он не просто мужчина в машине. Он... храм, выстроенный богом. Но часовня рядом — построена дьяволом. Он — оба. Аморет, он не из тех, кого дразнят. Не из тех, кому бросают вызов. Он — нож, завернутый в бархат. Ты думаешь, ты флиртуешь? Нет. Ты дрожишь перед пропастью, и она улыбается тебе в ответ. От красивых слов, что сыплются изо рта Рен, складывается яркая картина. Вот он, Мадара, в описании чужих слов. Совсем не такой, каким я представляю его. Не наследник богатства, а тот, кто строит свой путь на бордовой крови чужих, оставленных в небытии людей. Я на секунду теряю дар речи. Что, кстати, большая редкость и заслуживает аплодисментов. Потом, конечно, отмахиваюсь:       — Рен, я дразню всех. Даже полицию в аэропорту. Я — грёбаный комар в мире хищных птиц. Уверена, он посмеётся и забудет. Ну, как максимум, трахнет сотую любовницу, отмечая юбилей с моей фигурой в голове. Рен опасливо качает головой. И в её глазах чистый, незамутнённый ужас.       — Ты уже в ловушке. Просто не поняла этого. Если ты вызвала в нём интерес — это конец. Не бывает равных игр с такими людьми. Он не смеётся. Он... выжидает. И как бы я не хотела выдать панику Рен за обычный бред умалишённого, звучит она слишком уверенно, слишком правдиво. Тишина звенит между нами, как капельница в палате. На губах остаются тени миллионов вопросов, что сейчас будут звучать как издёвка. Выбираю самую безболезненно нормальную фразу, которую может выдать мой мозг:       — Окей, — выдыхаю я. — Но если он меня убьёт… я, по крайней мере, умру в бархатном салоне и с капелькой вина на губах. Рен не смеётся. Рен отступает, будто я заразна, будто я уже проклята. А внутри у меня нарастает странное, доселе незнакомое мне волнение. Потому что если он дьявол, то почему я чувствую себя той, кто его за руку выведет на свет? И эта самоуверенность не уходит назад, оставаясь запылённой идеей, она оседает где-то поблизости, выжидает хороший момент, чтоб запрыгнуть на меня бешеной крысой. Куратор сжимает ремень своей сумки так, будто в ней пульсирует граната. Костяшки её стремительно белеют, теряют кровь. В её глазах рождается что-то дикое, паническое: я уже видела это выражение. У бродячей собаки, которую загнали в угол, перед этим зверски избив.       — Прячься, — шипит она. Слова вылетают из неё, как пар, горячие и бесполезные. — Прячься сейчас же, прошу тебя… Я моргаю. Что?       — «Прячься»? — повторяю, будто она предложила мне залезть в стиральную машинку и включить отжим. — Рен, ты не слишком-то драматизируешь? Она резко хватает меня за запястье, ногти врезаются в кожу. Голос её срывается, как ненадёжная верёвка:       — Ты не понимаешь. Это не шутка. Это не кино. Он послал его. За тобой.       — Кого? — голос мой понижается, но в груди начинается нервный стук. Рен смотрит на кого-то поверх моего плеча. И я замечаю, как из её побелевших губ вырывается тихое:       — О, черт… Я поворачиваюсь. Медленно. Словно оттягиваю свой поход на плаху. Представляю себя Анной Болейн, говорящей последние слова безмозглой толпе. Сначала вижу туфли. Чёрная, зеркально начищенная кожа, которая блестит, как совесть у святого. Если наклониться поближе к носкам, то, я уверена, увижу своё отражение. Потом взгляд ползёт вверх по брюкам, отутюженным до военной строгости. Пальто. Конечно же, чернильного цвета. Другой цвет мафиози, видимо, презирают. Из-под него виднеется галстук с зажимом в виде черепа. И, наконец, лицо: ровное, безэмоциональное, как у скульптуры, которая убивает одним присутствием. В руке безымянный мужчина держит чёрную кожаную папку. Наверняка там досье на меня. Хотя нет, там мои позорные детские фотографии, где я с голой красной задницей бегаю по двору от разозлённой матери. Или ещё более позорный сборник моих подростковых стихов, где рифма присутствует эфемерно. Его голос гильотина:       — Мисс Кюри, прошу за мной. И вот голова Анны катится по деревянному помосту, с разинутым в ужасе ртом. Он говорит это тихо. Однако тишина, которая следует за фразой, оглушает гораздо сильнее. Голос этого мужчины звучит так, будто он лично собирает души и умеет различать их на вкус. Он выглядит как примерный мальчик, личный помощник смерти. На лице Рен каменная бледность. Она подаётся вперёд, совсем слегка. Из неё светом вырывается:       — Какузу, может… Но голос тонет в испуге, что хватает её силками. Я вижу, как паника сдерживает её, приковывает медными цепями к холодному камню. Она не может встать между мной и ним. Не смеет идти против того, кто свернёт ей шею одним лишь только взглядом. Но благодаря этой попытке я узнаю имя мужчины, что приехал забрать меня на почётную казнь. Какузу. Рядом с ним моё имя звучит Божьим благословением, из-за чего я чувствую внезапное веселье. Я сглатываю слюну. Смех рвётся из груди, истерический, как у Жанны Д’Арк на костре, но не выходит. Я поворачиваюсь к Рен, и она дрожит. Вся. Смотрит на меня с таким отчаянием, будто знает, что видит меня в последний раз.       — Если я не вернусь — назови вино в мою честь. Желательно сухое, — шепчу я, подмигивая. Рен открывает рот — кажется, она хочет что-то выкрикнуть. Что-то важное, спасительное, может быть даже героическое, но голос застревает у неё в горле, как молитва у язычника. Я насильно разворачиваю её за плечи, подталкиваю к выходу на людный этаж общежития. Через минуту я теряю фигуру Рен, потому что та растворяется в толпе. Отвести взгляд от стеклянной двери на удивление трудно. Сама же через силу разворачиваюсь лицом к палачу, отмечая разницу между ним и Кисаме, которого я успела увидеть дважды. Тот казался шутником, который пшикается кровью жертв, как духами. Этот же мужчина наверняка проглотил бейсбольную биту, чтобы стоять так ровно, как пугало в поле.       — Моя щиколотка болит, monsieur, — жалобно тяну я. — На мне плед и я женщина. Разве можете вы вести меня на казнь в таком виде? Я даже не успела плюнуть в лицо моей матери, — сладко тяну я, притворяясь, что выстраиваю эту картину в голове. — Поймите, это моя детская мечта! Стану призраком раньше времени и буду кошмарить вас тем, что вы не дали мне выполнить мою последнюю волю. Мужчина никак не реагирует. Его лицо как посмертная маска. Однако проходит десять неловких секунд и его рот всё же открывается:       — Меня предупреждали о том, что вы вольны плести красивые речи, но вы обошли мои ожидания. Браво. Похвала, как птичье дерьмо, врезается в лицо, стекает по нему тонкой струйкой. Отсутствие эмоций выполнено на сто процентов, этот мужчина явно заслуживает надбавку к зарплате. Или чем там расплачиваются мафиози? Оргиями? Сигаретами, как в тюрьме? Какузу разворачивается с таким хладнокровием, будто идёт не в машину, а в портал в совсем другой мир. Или свет. Пока неясно. Шаркаю за ним в тапочках, кутаюсь в плед сильнее, словно надеюсь на то, что тот превратится в доспехи. С каждым шагом собственное сердце стучит всё громче, как барабанщик на чужих похоронах. В голове звучит реквием по мечте. Балет на небесах не приветствуется, вероятнее всего. Что там вообще можно делать? А точно ли я попаду в рай? Какузу не говорит, куда меня ведёт. Не объясняет, зачем. Не удосуживается спросить, согласна ли я. Да и зачем? Такие люди  — разрешения не спрашивают. Их не интересует твоё «да». Им достаточно того, что ты не успеваешь сказать «нет». Точно ли казино в выигрыше?