7. Страх

Холл такой же пустой и чистый, каким я видела его в прошлый раз. Тишина здесь является обязательным атрибутом, словно без неё весь шарм рассыплется. Во время моего первого появления здесь, отсутствие любых звуков походило на дисциплинированную взрослость. Сейчас же от стен отражаются мои шаги. Тихие, почти крадущиеся. Последние. Поехала я в том же нелепом наряде, в каком меня нашёл Какузу. Плед в красную клетку, розовые тапочки, серая мешковатая футболка и спортивные штаны. На мраморном полу остаются влажные коричневые следы, несмотря на то, что тапочки я бросила у входной двери. Абсолютно нелепая, стою посреди этого замка и думаю о том, что последние глотки воздуха до ужаса вкусные, ненасытные. Позади слышатся неспешные шаги Какузу, что неизменной тенью следует за моей тонкой фигурой:       — Вам в другую сторону, мисс Кюри.       — Спасибо, что открыли мне Америку этим заявлением, monsieur, — огрызаюсь я, а после закатываю глаза на манер непослушной трёхлетки. — Я прекрасно помню, что мне нужно подняться по дубовой лестнице на второй этаж, пройти три метра и остановиться перед чёрной дверью на две минуты, чтобы прочитать про себя молитву и только потом войти внутрь. Резко разворачиваюсь, из-за чего с одного плеча спадает плед, но ничего не меняю. Смотрю на Какузу, пытаюсь уловить хотя бы малейшее движение равнодушных глаз. Сдерживаюсь, останавливаю слёзы, что дрожат в горле комом из-за страха. А потом медленно выдыхаю, сдуваясь как  шарик. Шепчу мужчине без эмоций:       — Я не хотела вас оскорбить, простите. На отсутствие ответа лишь взмахиваю тонкой рукой, разворачиваюсь, иду ближе к лестнице. Однако замечаю, что за спиной не раздаются шаги. Нет того молчаливого удушья, что всю дорогу дышало в затылок. Через плечо оглядываюсь и замечаю, что осталась абсолютно одна. Какузу пропал, словно его никогда и не было. Ноги мёрзнут до поджавшихся пальцев, поэтому, не думая, снимаю промокшие носки. Я бросаю их в неприметном углу, прямо за вазой, что стоит дороже всех моих органов вместе взятых. Поднимаю голову и вижу тёмную лестницу, что выглядит как последняя лестница в моей жизни. Тяжелее всего ступить на первую ступень, потому что тогда приходит понимание, где я. В доме, где наверняка обрывались чьи-то жизни. Наверняка в том просторном холодном холле хоть раз, но доставали оружие. В стенах, что окружают меня, не таятся воспоминания о весёлом смехе детей. Здесь нет намёка на любую живность, если не брать в расчёт тех нелепых рыбок, что стоят в комнате, где пройдёт моя казнь. На предпоследней ступеньке дыхание позорно сбивается. Вина не в усталости, а в страхе. Зажимаю рот ладонью, но позволяю двум горьким слезинкам прокатиться по лицу. После грубо веду замёрзшими пальцами по щекам, отрезая путь истерике. Но меня ведь можно понять, я лезу на рожон всегда. Не знаю слова стоп, только если это не удар. Я не думала, что за вольность нужно платить. В голове кипят мысли о том, каков Мадара, как глава преступной группировки. Но я не знаю этого. Только поверхностно, основываясь на малобюджетных фильмах суровых девяностых годов. Я не знаю его как Господина Учиха в деле. Я знаю это только на словах. На чужих  формулировках, что звучат сказочно, а не страшно. Рен описала его до того прозаично, что в голове лишь крёстный папа, который смолит сигары, закрывая себе обзор дымом. На самом деле так не страшно, когда не видишь криминал собственными глазами. Всё это отдалённо отсылает в детство, где большие мужчины решали такие же большие дела. Помню, как подсматривала, прячась за тонкой дверью. Но прошло слишком много лет, я не видела той тьмы слишком долго и, наверное, никогда бы не захотела увидеть, если бы не моё шатающееся здоровье в тот роковой вечер. Судить Мадару очень легко, пока я не вижу его. Я не слышу тяжёлого запаха табака и кожи, не окружена бархатом голоса, не слышу французскую речь с намёком на японский акцент. Издалека всё это кажется таким далёким, лёгким. Как фильмы американских режиссёров — искусственные. Увидь я кровь, казнь или ещё что-то, что может отсылать на настоящую работу мафиози, то я бы не справилась. Совершенно точно.

***

С нашей прошлой встречи кабинет обзавёлся часами. Секундная стрелка издаёт щелчок, чёткий и ровный. Как будто высчитывает, сколько еще я смогу притворяться, что всё нормально. Сколько ещё я смогу дышать и нервно глотать воздух. Я стою перед его столом, как провинившийся подросток, разбивший соседское окно футбольным мячом. Абсолютно неуместная, маленькая девчонка, что умеет только кривить лицом и кутаться в плед. Мадара же откровенно игнорирует меня. Его рука крепко сжимает ручку, он что-то быстро пишет на бумагах, будто боится опоздать. Молчание висит в кабинете плотным туманом. И тиканье часов напрягает сильнее ожидания. Спустя пять минут, за которые я успела прочитать две молитвы, мужчина, наконец, замечает меня. Он указывает пальцем на стоящий рядом с ним стул (наверняка тех же времён, как тот грустный император на стене в холле). Одеревеневшие ноги двигаются криво, нехотя. Скрипя, они сгибаются в коленях, и я приземляюсь на мягкую сидушку. Интересно, а земля, в которую меня будут закапывать, будет такая же мягкая или будет разбавлена острыми камнями? Мадара сидит рядом. Близко, снова слишком близко. Его рука на столе всё ещё держит ручку. Именную. Пиджак — идеально выглаженный, с такой же военной строгостью, как брюки Какузу. Под манжетами виднеется тонкий проблеск кожи цвета слоновой кости.  Я не знаю, как пахнет кровь, но его пиджак пахнет ею в моем воображении. И я давлюсь этим запахом, чувствую иллюзорную петлю на шее, что затягивается сильнее с каждой секундой, что отсчитывают часы.       — Что это за кандзи? — его голос ровный, бархатный. И неожиданный. Но что бы он мне не сказал, я слышу только белый шум. «Со мной говорит мафиози!» — Внутренний голос оглушительно орёт, воет от животного страха, пытается уберечь от опасности. Мужчина дышит тем же воздухом, что и я. Он смотрит на мои пальцы, сжимающие ручку, и знает…знает, как легко их можно сломать. Это же так очевидно. Он может взять мой указательный палец и вывернуть его в…       — О чём ты думаешь? — Внезапно спрашивает мужчина, выдержав краткую паузу: — О том, что я убивал? Я поворачиваю голову на него резко, из-за чего тело выдаёт щелчок позвонков. Мужчина встречает мой испуг ласковой улыбкой, которой встречают детей. Но это не улыбка, это капкан. Я вскакиваю, стул скрипит. От этого звука в груди рождается смех. Истерический, неровный. «Как забавно», - шепчет внутренний голос. – «Полы не скрипят, а вот стулья – да». Собственные шаги слишком громкие, неловкие для той, кто всю жизнь учится контролировать каждый мускул своего тела. Плед остаётся где-то у стола уголовника, оставаясь ярким пятном на тёмном паркетном покрытии. Я отхожу к аквариуму, будто там можно спрятаться. Прижимаюсь к нему спиной, как к деревянному кресту. Рыбы: красные, золотые, они кружат в стеклянной ловушке, как я кружу в его доме.       — Я не боюсь тебя, — ложь слишком легко сходит с языка. Мадара поднимается со стула. И делает это так, будто не он встал, а комната изменилась. Его брови почти комично поднимаются на лоб, очерчивают его тёмными линиями. Он делает вид, что думает, но я вижу, я знаю, он не верит мне. Он чувствует мою ложь. Из горла вырывается вскрик, что застаёт первый шаг мужчины. Он звучит стуком его обуви из кожи.       — Знаешь, — говорит он: — Тот, кто убивает, боится тишины больше, чем крови. Он приближается ближе. Медленно. Мадара не подходит под описание хищника или любовника. Он — тень.       — Ты же не думала, что я стал таким, потому что хотел? Ты думаешь, я родился с пистолетом в руке? Я молчу, пугливо не спускаю с него глаз. Мне кажется, если я сейчас скажу что-то не то или потеряю его из виду, то, возможно, из этого аквариума исчезнут не рыбы. А я.       — Сядь, Аморет, — его голос не просьба, но и не приказ. Он не предугадывает, а говорит, как сейчас будет. И под тяжестью его слов я каторжником иду к столу. Путаюсь ногами в пледе, почти падаю, но мужчина хватает меня за локоть. Снова вскрикиваю, но он игнорирует, лишь толкает меня к стулу. Я падаю на него и вжимаюсь в спинку. Мадара снова рядом со мной.       — Повтори за мной, — говорит спокойно Учиха: — Shinu. Я сглатываю, стараясь не выдать дрожи в голосе:       — Что это значит?       — Умирать, — он смотрит на мое лицо, а затем добавляет: — Или жить — смотря как произнести. В его черных глазах совсем нет угрозы. Там мир, который пережил все, кроме прощения. В них отражается мой страх и виден его собственный. И с ресниц моих срываются слёзы, всхлип тонет в подлетевшей ко рту ладони. Очумело качаю головой, думаю о том, что слишком горит в груди. Я чувствую, что больше не знаю, кто я. Студентка? Его ученица? Девочка, которая однажды села не в ту машину? Или Аморет, которую ввели в комнату, где учат не языку, а выживанию. Секундная стрелка всё ещё тикает. Но я больше не слышу её. Я отворачиваюсь к столу, капаю слезами на листы, что исписаны непонятным, чужим языком. Честно пытаюсь сосредоточиться на знаках, свежие чернила блестят на бумаге. Я держу ручку так, как он учил, но рука дрожит. Мадара что-то говорит, но я не слышу. Только вижу, как его пальцы — медленно, как будто сквозь дым — касаются моей руки. Не резко, даже не властно. А так, будто он учит меня тому, чего нельзя прочитать в учебнике. Я невольно вздрагиваю. Но он не отнимает руки, он просто смотрит. Его рука ловит мою слезу и мужчина прикрывает глаза, как от боли.       — Держи вот так, — Мадара шепчет тихо, когда его ладонь лежит поверх моей. Он не давит, но я все равно не могу пошевелиться. Внутри будто что-то надрывается, собственное сердце истерично плачет, о чём-то молит. Как будто всё тело говорит: «беги». И только сердце…сердце шепчет вопреки всему — «останься, откинь страх, пойми».       — Ты дрожишь, — говорит он. И голос всё тот же: спокойный, опасный, как гладь воды над пропастью.       — Я не… — Слова не выходят совсем. Но он уже знает, что я хочу сказать. Я чувствую, как его большой палец едва двигается — проводит по внутренней стороне моего запястья. Останавливается прямо над бешено бьющейся жилкой, слегка давит. Этот жест для меня страшнее выстрела. Потому что в нём нет угрозы. Есть только…допущение. И счёт пульса.       — Ты всё ещё думаешь, что я чудовище, да? — мужчина шепчет это рядом. Не в ухо, но в воздух между нами, что пахнет страхом и тоской. Я не отвечаю. Потому что не знаю. Потому что хочу, чтобы да. А чувствую — нет.       — Я бы мог раздавить тебя, — говорит он, глазами печально ловит каждое изменение на моем лице. — Словом, приказом. Одним взглядом. Он берёт мою руку, подносит к своим губам. Я замираю в ожидании, перестаю дышать. Пальцы неприятно немеют, оставляя за собой холодное покалывание. Мадара не целует меня, просто держит.       — Но вместо этого я тебя учу, Аморет, — он отпускает меня. Воздух возвращается, но уже другой. В нём нет тишины, в нём теперь — мы. И я не понимаю, кто страшнее: тот, кто убивает или тот, кто умеет быть таким нежным…несмотря на это. Между нами висит молчаливое разрешение. Мадара откидывается на спинку стула, смотрит на то, как я тру лицо, некрасиво размазывая слёзы. А после прикрывает глаза, оставляя руки на виду. Даёт мне волю на побег. Фора отсчитывается секундной стрелкой, что в тишине слышится выстрелами. И я встаю со скрипящего стула, отхожу. Почти интуитивно слышу вздох мужчины, что горек, полон разочарования и правды. Мадара, конечно, жёсток. Такие, как он, не дарят признания и ласку в словах, касаниях. Мадара, конечно, не на виду. Такие мужчины, как он, скрываются где-то в тени. Однако постоянно смотрят, следят, защищают. И в моей душе пламенем разгорается смирение. Из крови испаряется страх. Появляется опасный интерес.       — Я ехала сюда умирать, — шепчу я в его отвёрнутый тоскливый профиль. Вижу, как опускаются уголки его губ. — Рен сказала, что ты опасен. Не для неё. Для меня. И чтобы узнать, правда ли это, подхожу к нему на дрожащих ногах. Ему ничего не будет стоить убрать меня, выгнать, нашинковать и убрать в пакет. Но я тяну дрожащую руку к его волосам. Воздух шипит, кусает нежную кожу. Пальцы кончиками скользят по его макушке. Мадара выдыхает смешок, заставляет остановиться в испуге.       — Из всех вариантов ты выбираешь это, — говорит он тихо. Между букв скользит благодарность. — Ну так смелее, девочка, где твоя былая резвость? Чёрный шёлк скользит меж ладоней. Лента, держащая волосы, падает на пол. Пряди скользят, поддаваясь, складываются в нелепую косичку. Ресницы мужчины дрожат, словно насильно скрывают взгляд. Он знает, что если откроет глаза, то я немедленно остановлюсь, потеряю смелость, которой кипит кровь в дрожащих руках.       — Аморет, — шепчет мужчина. — Тебе стоит поспать. Не пытайся сразу забрать всё, что смогла выиграть. Теплота волос уходит, и я замечаю, как сильно замёрзла. Мадара скользит по мне взглядом ласково, с лёгким прищуром. Он поднимает плед и укутывает меня в него. Недовольно цокает, смотря на мои голые ноги. А после цепляется взглядом за перебинтованную щиколотку.       — Это что? — Спрашивает он, выводя меня из кабинета.       — Растяжение, — отвечаю я, не сводя с него глаз.       — Я думал, что Рен придумала, немного приврала, — Мадара усмехается. — Болит?       — Нет, знаешь, просто щекотно, — огрызаюсь я, отворачиваясь. И бьюсь больной ногой о тумбу, которая таится в полумраке коридора.