8. Признание

Порой человеку, внутри которого

Слишком долго копилась боль,

достаточно услышать всего одно слово,

чтобы окончательно сломаться.

Мне страшно. Не иллюзорно, не метафорически. По-настоящему. Кажется, что до того, как я открыла глаза, этот животный страх успел изодрать сомнениями мозг. Его уже не вырвать без боли, не откинуть, как шелудивую бродячую шавку, что громко лает в след. Пальцы дрожат заранее, замечаю это, не успев проснуться окончательно. Утро не доброе, не нежное, не долгожданное. Оно холодное. Пуховое одеяло валяется на полу, вероятно, я скинула его с себя пока спала. В голове осиным роем кружатся мысли, догадки. На губах тлеет воспоминание о чужих губах, мужских, что обжигали во сне. На талии фантомные ощущение ладоней, что сжимали в объятьях. Но такие мужчины не обнимают. Застываю. Пытаюсь вспомнить. И из головы вылетает весь ненужный шум, остаётся лишь его имя и чувства. Мои чувства. Я переполнена до краёв, ещё чуть-чуть и всё это выльется из меня криком или, может, слезами. Встаю с кровати, но ноги будто бы не чувствуют опоры, подгибаются на каждый второй шаг. Дохожу до ванной, что так услужливо находится за дверью напротив кровати. Цепляюсь за кристально чистую раковину и поджимаю губы. Пугаюсь самой себя в отражении огромного зеркала, бесшумно матерюсь. Всё это захватывает тело постепенно, поражает, как рак. Страх до тихого визга в ванной комнате в огромном особняке. Страх до сбившегося дыхания в окружающей меня тишине. Страх до тревожно подгибающихся коленей напротив приоткрытой двери в гостевую спальню с умопомрачительным ремонтом. Оседаю на пол. Всё ещё трясусь и пытаюсь вытравить из себя это осознание. Взять бы пылесос да убрать весь этот ужас, что сковывает душу. Хочется хлестать себя по щекам, как по коврам, когда из них выбивают пыль. По крайней мере, когда так делала мать, избивая не ковёр, а меня, все мысли вылетали мгновенно, оставалось лишь желание жить. После боли воздух всегда кажется слаще. Влюбленность. Разве она ощущается так? Разве это не бабочки в животе и тёплый смех под кружку вкусного чая? Почему же я царапаю больное колено сидя на полу, опираясь головой о джакузи? Джакузи, чёрт его дери. Я в логове какого-то криминального авторитета. В сердце его дома. Одиноко трясусь на полу, пытаясь оправдать себя. Но разве в этом есть моя вина? По рассказам чужих, смыслящих в нежности, людей, сам человек не способен взять и выбрать, кого он будет любить, а кого нет. Чувства заражают тебя, как чума, не оставляя надежд на спасение. Я влюблена в него. Вот же умора. Во всех выпущенных словарях моё имя должно быть пояснением к слову «неудача». Или «идиотка». За что мне его любить? За то, как он вчера издевался надо мною, доводя до слёз? Почему сейчас так сильно бьётся сердце? Только ли от страха? Однако я знаю ответ на свой первый вопрос. Он отпечатан на обратной стороне дрожащих век. Он душит меня узким ошейником, травмирует нежную кожу шеи, хотя не виден глазам окружающих. Я влюблена в его тишину. Она намного громче слов. Выглядя, как мраморная скульптура, он безупречен. Живёт в постоянном напряжении и виртуозно скрывает неудобство, которое чувствует перманентно. И он постоянно наблюдает за тем, что происходит вокруг него. Из его взгляда складываются фразы, приказы, заповеди. Он умеет общаться по другому, ведёт людей за собой молча. Шевелит бровями играючи, а ломкими движениями уголков губ, пугает других падких на пьянящую власть. Без слов. По наитию. Влюблена в эту манеру держать себя, словно весь мир за ним наблюдает. Ровная осанка, которая кричит о том, что если он ещё чуть-чуть двинет мизинцем и он сразу станет новым премьер министром или кем-либо ещё. Смотря на него, неистового, но застывшего, складывается впечатление, что стоит ему расслабиться и всё это богатство, что он выстроил вокруг себя, рухнет с оглушительным рёвом. Скрываясь за темнотой коридоров он без конца проверяет мир на вшивость. Конечно, такая вольность недоступна другим, лишь ему одному. Кажется, именно поэтому ему нужно казаться неприступным, как средневековая крепость. Быть ровным, как те деревья, что видны из окна гостевой спальни, в которой я ночевала. Я влюблена в его насмешливое «Аморет». Пальцы на ногах поджимаются, когда в голове бархатом проноситься его голос с едва заметным придыханием на конце. Мадара не говорит со мной на английском, только на французском. Тешит моё одиночество, очерчивает его мозолистыми пальцами, что усеяны кольцами. И мне всегда становится легче, стоит лишь услышать его голос. Будь там угроза, может, даже, злость, как в том телефонном разговоре. Сам он действует на меня, как панацея. Одно его присутствие – и всё мгновенно заживает. Не болят уставшие суставы и исчезают мелкие раны, на искусанных губах. Стоит ему лишь посмотреть, и тело начинает дышать. Жить. Я влюблена в него за его презрение к моей фальши. То, как он вздёргивает в недовольстве бровь, когда слышит мою неумелую ложь, стало признаком того, что он ближе, чем мне кажется. Само умение врать из меня выбили ещё в детстве, поэтому все слова, что я хочу сделать искусственной правдой, выплёвываются изо рта с картонной уверенностью, глупой, как детская непосредственность. Логично, что я воспринимаю проницательность Мадары за что-то само собой разумеющееся, независимо от того, что его профессиональная деформация наверняка заставила научиться читать людей, как скучную книгу. Он близок ко мне до трясущихся рук, до спрятанных за ресницами глазами, что из раза в раз стремительно наполняются слезами. Такой близости я ранее никогда не чувствовала. Ни один шальной день былой юности не может похвастаться этим беспрекословным доверием, что внушает мне он. Я влюблена в его способ жить между строк. Он скован на постоянной основе. Выверенные движения, чёткие, обязательно идеальные, потому что по другому нельзя. Его напряжённые плечи, жёсткий взгляд, который прожигает меня насквозь. Однако в нём есть претензия на нежность. Его слова, что таятся где-то в воздухе, что электризуется между нами. Его надежды, что оседают на широких плечах, укрытыми строгой одеждой. Всё это – он. Мадара скрывает себя до ужаса утончённо, невозможно просто взять и неожиданно поймать его за чем-то откровенным. Только он сам может приоткрыть завесу, что скрывает его душу. Я приняла его мир, в который пускают лишь мертвецов. От осознания трясёт сильнее, чем в самом начале. Это никак не вырезать из груди, эти чувства успели притаиться глубоко в сердце. Это упорство, с которым сжимается неугомонный орган, несравнимо ни с чем. Если вырывать, то вместе с мясом и кляксами крови на полу. Хочу верить, что нет внутри больше страха из-за понимания того, кем он является. Это мне не изменить, не перешить Мадару на более удачную и покладистую версию. Остаётся лишь принять, осознать все риски, высказать все за и против хотя бы отражению в зеркале. Но колени всё ещё дрожат, не сил дотянуться до отражающей бледное лицо поверхности. Те чужаки оказались правы: я не выбирала человека, что будет моей первой мыслью после пробуждения. Я не смогла убежать от его имени, что хочется шептать. Укрыться от любви, как от монстров одеялом, нельзя. Точно так же невозможно заставить собаку перестать лаять. Даже если сжать её челюсти, всё равно будет слышно рычание. Раньше, когда я была способна на безвозмездную нежность, я пыталась любить, но мне сказали: «достаточно». А он молчит. Наблюдает. Даёт вольность действий, подначивает. Его - до последней черты.       – Comment parler d'amour? – Шепчу я в тишину.

***

Коридоры этого дома не меняются, они ежедневно тонут в тишине и полумраке. Сквозняк шепчет о моём идиотизме, но я упорно, почти одержимо, иду к кабинету Мадары. Щиколотка ноет, напоминает себе каждый раз, стоит о неё неудачно опереться.       – Нужна помощь, мисс Кюри? – Из темноты вылетает насмешливая интонация. Проходит секунда, полторы и коридор выплёвывает фигуру Кисаме. Высокий, он кривит рот в услужливой улыбке. Нервно сглатываю, оглядываюсь. Дом предаёт – никого нет. Я наедине с подручным мафиози.       – У меня к вам лишь один вопрос, – тёмные брови мужчины добавляют ему артистизма. Они скачут по лбу, как неугомонные спальные клопы. – Позвольте узнать, что вам надо в этой части дома, м? И улыбается. Корпус наклонил вперёд, и теперь он нависает надо мной, как огромный ком снега на вершине Эльбруса. Одно неправильное движение или вздох, и лавина размажет меня, оставит кровавым пятном на белоснежном выступе.       – Не боитесь, что я закричу? – Голос, к моему удивлению, не дрожит. Глаза лишь цепко держатся за исполинскую фигуру, что может раздавить меня.       – А вы успеете? – Кисаме скупо улыбается, ведёт плечом. И вдруг просто разворачивается, через плечо кидает: «поберегите свои голосовые связки, мисс!». Его шаги эхом щекочут коридор одинокого дома. Отголосок мужчины пропадает, как только он поворачивает направо, стены сжирают его, скрывая в бесконечном лабиринте. И наступает тишина, которая помогает распутать ком, что, оказывается, всё это время сдавливал моё горло. Внезапный порыв увидеть и услышать того, кто так искусно полоснул остриём ножа по моему сердцу, стал непредсказуемо сильным и довёл до расшатанного состояния снова. Лестница, которую я искала до появления Кисаме, предательски прячется слева от меня. Она пугливо двоится перед глазами, поэтому мне остаётся молиться высшим силам, чтобы не раскрошить лицо о ступени из красного дуба. Пару раз позорно останавливаюсь, бросая взгляд за плечо, в надежде не увидеть за своей спиной наигранно весёлого Кисаме или, ещё хуже, Какузу. Эти люди, сторожевые псы господина, прячут себя. Внутри кипит последний шанс на то, что весь тот ужас, что они нагоняют на меня своими словами и выходками – игра двух малобюджетных актёров неудачных театров в неблагополучных районах неугомонного Токио. Хочется верить, что ни один из них, не докажет прямыми действиями свои слова. Они ведь живые, под их кожей кипит кровь. Да, я всё ещё держусь за то, что за ледяной маской бескомпромиссности и неудержимой злости, прячется хоть что-то человеческое. Каждая резкая смена эмоций на лице Кисаме привычна, я отточила навык не бояться его, когда была здесь раньше. А Какузу – подступающая буря, что может сожрать и не подавиться. Он – константа, обязательный человек этого логова отчаяния. К нему, абсолютно холодному, не то, что подходить страшно, на самом деле на него даже дышать не стоит, несмотря на всю мою напускную браваду. Однако сейчас, стоя посреди лестницы, на манер растерянной проститутки в храме, заказанной для священника, всё это – знакомое когда-то, кажется по-настоящему пугающим. Кисаме – не тот, кто молча курит в приоткрытое окно, он заигрывает со смертью, пьёт с ней на променад. Какузу – адвокат дьявола, что в издёвку смертным строит церкви. Мысли отрезвляют. Вновь в голове слова: «эти люди убивали людей. Наверняка, убивают до сих пор». Да, это правда, что не страшно, когда не видишь чужую боль собственными глазами. Так намного проще солгать себе, что всё не так. Однако Кисаме, не скрываясь, намекнул на убийство. Какузу – её прямое олицетворение. Всё это время я лишь закрывала глаза и уши, игнорируя холод, что щекотал ноги, когда эти мужчины начинали говорить. Играючи, я прикрывала от самой себя правду детской наивностью и непосредственностью, непостоянством эмоций. Они всё это время говорили правду, а я хотела сделать их людьми.       – Dois-je même te parler d'amour? – Вновь шепчу я в тишину. Кажется, что сзади кто-то сдавленно кашляет, а моя больная голова за долю секунды рисует образ Кисаме с оружием за пазухой. Коротко взвизгнув, стремглав несусь по лестнице, игнорируя горящую огнём щиколотку. До безумия громко топая, я практически долетаю до кабинета Мадары. Прижимаюсь к двери спиной и пытаюсь отдышаться, истерически ища хоть один признак погони. Маленькая пробежка отвлекает меня от совершенно тоскливых мыслей. Глаза вновь быстро очерчивают окружающий меня мрак. Это поместье точно заработало проклятье ненависти в самом начале постройки, когда из земли торчали сваи. Этот дом больше похож на оцепенелый от ужаса батискаф, из которого нет выхода. Всё было бы хорошо, если бы Мадара любил меня в ответ. Каково это – быть женщиной мафиози? Ходить рядом с ним, оглядывая людей холодным взглядом? Молча сидеть с ним на вершине пищевой цепочки? Или это постоянная опасность, страх, что становятся обязательным дополнением к любой еде? Очевидно, всё было бы хорошо, если бы он был обычным бизнесменом, а не палачом. Но я, прислоняясь спиной к двери, понимаю, что принимаю свою любовь к нему без всяких попыток изменить. Я прислоняюсь затылком к двери и нечаянно пародирую стук.       – Входите, – приглушённый голос Мадары заставляет зажмурить глаза и выдохнуть матерное французское слово. Дыхание сбивается, страх в груди разгорается с новой силой. Он будто заранее знал, что это я, ведь ответил на английском языке. Голые ступни почти сразу же замерзают, стоит мне войти в комнату. За спиной Мадары окно открыто настежь, однако он не замечает этого, хлёстко что-то строчит на бумаге. За спиной хлопает дверь, я испугано оборачиваюсь. Безэмоциональные глаза сразу пытаются выжечь из меня всё живое. Какузу не изменился, всё так же похож на предвестника апокалипсиса.       – Господин, – отстранённый голос мужчины режет воздух. – Вашей аудиенции требует мисс Кюри. «Требует, ага», – тянет внутренний голос. – «Бегу, волосы назад». Мадара фразу подчинённого упорно игнорирует. Достаёт телефон из кармана, что-то в нём очень недовольно тыкает и резко подрывается с кресла. Не успеваю я моргнуть, как меня ласково отодвигают в сторону.       – Не сейчас, милая, – говорит мужчина и выходит из кабинета. Какузу, как и я, вздёргивает брови. После, он окидывает меня таким взглядом, словно я сожгла его бабушку на глазах малолетних детей. Мужчина неожиданно хмыкает. Я, конечно, тону в удивлении. Какузу не похож на того человека, который выражает эмоции через хмыканье. Амплуа шалопайства – прерогатива Кисаме.       – Милая? – Какузу почти выплёвывает это слово. Он почти что им давится. Медленно повернувшись ко мне всем корпусом, мужчина выглядит ещё опаснее. – Зачем ты так неслась по коридору?       – Мы успели перейти на «ты»? – В моём голосе нет ничего, кроме смеси страха и неразумной гордыни. – Господин не будет ругаться, когда узнает о вольности твоих действий? Я вижу, как напрягаются мышцы челюсти Какузу. Ещё чуть-чуть, клянусь Девой Марией, и он задушит меня. Голыми руками. Но палач лишь отворачивается и говорит что-то крайне насмешливо на японском. Стук каблуков наполированных ботинок отдаётся иллюзорным эхом в моей голове. Мужчина медленно подходит к столу Мадары и вновь поворачивается ко мне. В его глазах появилась эмоция, яркая, её не спутать ни с чем. Раздражение.       – Тебе двадцать, – Какузу не улыбается, когда констатирует этот факт. Для него улыбка – лишь ссадина ниже носа. – Ты молода, скажем честно, ты ещё и безрассудна. Этот дом, – он пальцем очерчивает пространство, – не для тебя. Этот дом в принципе не создавался для женщин. Ты ведь заметила это. Тут холодно и очень много коридоров. Там темно, одиноко.       – Но Мадара же как-то живёт в этой темнице, – в горле тонет глупое продолжение: «значит и я смогу». – Чего ты добиваешься? Что я как местная сумасшедшая сбегу, крича что-то на французском?       – Безрассудная, но догадливая, – тянет Какузу почти довольно. Однако мужчина делает широкий шаг ко мне и шепчет. – Не показывай Кисаме слабость. Не разговаривай ни с кем в поместье, кроме Мадары. Я тебе всё равно неприятен, так что проблем друг другу не доставим. Перестань быть идиоткой, иначе жизнь закончится намного раньше, чем ты можешь себе представить. Дверь за моей спиной вновь открывается. За секунду, или даже меньше, заместитель или кто он там, успевает отойти от стола господина на уважительное состояние. Ещё он умудряется состроить бедное выражение лица, словно пародирует дворовую собаку, которую пятнадцать минут подряд избивали соседские дети. Так же его поза похожа на клятвенное убеждение своего господина в том, что за время отсутствия владельца дома Какузу не проронил ни слова, лишь поскуливал от боли и одиночества. Что это было?       – Какузу, – голос Мадары струится бархатом. Предательское нутро почти скулит, когда слышит его французскую речь с намёком на японский акцент. – Оставь нас. Дело, видимо, не терпит отлагательств. Не проронив ни слова, Какузу выходит. Мажет по мне взглядом, обдаёт холодом, проходя мимо. Однако на лице Мадары маленькая улыбка, она прячется в уголках губ. Мужчина неспешно закрывает окно, садится в кресло. Снисходительный взгляд скользит по фигуре, почти что гладит, как маленького несмышлёного ребёнка.       – Я влюблена, – выпаливаю, не успев подумать. Улыбка в уголках губ Мадары пропадает. Добавляю почти шёпотом:       – В вас.       – Это глупо, – говорит мужчина. В моей груди поднимается возмущение, а глаза предательски щиплет. – И практически невозможно. Ты просто заигралась...       – Вы сами увлечены мной, вы тонете во мне, я вижу это, как ни пытайтесь спрятать, – почти рычу, перебивая его. Внутри что-то оглушительно, болезненно стонет. Это «что-то» умирает из-за злости, из-за обиды. «Так вот, как погибает надежда», – сипит внутренний голос. Мадара смотрит, не таясь, вновь обводит взглядом. Что-то в моей груди с предательским звоном разбивается, оповещает грохотом всю округу. И он слышит это. Мысли кипят, почти разъедают голову. Зачем же я находила причины для любви? Зачем старалась оправдать, помиловать этого безумца? Любовь, сколько людей не слушай, действие осознанное. Можно оградить себя от человека, спрятаться в бесконечно глубокую раковину. Либо можно стоять и глотать обиду, как я. Любовь – это выбор. И не любовь тоже.       – Знаешь, милая, тебя сейчас отвезут обратно в общежитие. Поспи, отдохни, хорошо? – Мадара слегка наклоняет голову в бок. Говорит осторожно, словно идёт по минному полю. – В какой-то из дней я позвоню тебе, назначу день занятия по японскому. Иди, Кисаме будет ждать тебя на выходе из поместья. В голове не остаётся слов. Презрение поглощает меня удивительно быстро. Признания в любви никогда не были для меня делом пяти секунд. Но ведь я не лгу! Лгать о таком нельзя, иначе предам саму себя. – Не хочешь любить, потому что любишь кого-то другого? Пожалуйста! Но я ни разу не видела блеск в твоих глазах, кроме тех моментов, когда ты смотрел на меня. Не хочешь любить, потому что ты старше? Глупость и идиотизм. Можешь меня не любить! Никто не заставляет тебя это делать! – Разгорячённая, подлетаю к его столу, опираюсь на него и склоняюсь над Мадарой, который всё ещё не выглядит впечатлённым. – Однако мой образ будет жить в твоей голове, пока существует балет.