9. Лоренс Кюри

Мир не станет любить меня, пусть я его спас.

Обнимать меня с нежностью может одна лишь темень.

Раньше я говорил, что мне не хватает зла.

Теперь вот хватает.

Я поделюсь со всеми.

В медицинской карте этой несносной девчонки нужно перечеркнуть все пройденные ею болезни и написать что-то другое, что-то более лаконичное, подходящее. Идиотизм? Слишком наигранно. Истерия? Вышло из моды. Медленная потеря контроля над своими желаниями? Есть ли такой диагноз вообще? В прочем, его можно придумать и заставить в него поверить. Бесповоротно пропавшая в собственном внутреннем мире, где всё построено на мечтах и розовых девчачьих соплях.  Сегодняшний день построен на окурках воспоминаний. Первая четверть дня проходит в нескончаемых звонках. Директора, что тушат свои лица в высоких бокалах. Бизнесмены, что лижут пятки в надежде на дополнительный бюджет, потому что прошлые деньги они пустили в большинстве своём на неумелых шлюх. Вторая четверть дня проходит в тишине кабинета, что нарушается лишь шелестом документов и моим нескончаемым кашлем. В какой-то момент он становится до одури невыносимым, без устали дерёт горло, доводит до исступления. Но нет ничего лучше, чем обман организма. Закуриваю сигарету, и кашель проходит. Незаменимый залог успеха каждого, кто топит себя в сигаретном дыме. Какузу подозрительно молчалив. Конечно, он не был болтуном до этого, но сегодня он подозрительно довольный. Кисаме заглянул в кабинет лишь раз и то для того, чтобы рявкнуть на моего консильери.       – У самого ни грамма за душой, решил у других отнять, чтоб не было не так одиноко? – В его глазах нет ничего, кроме злости. Головорез, однако, выплёвывает улыбку. – Моя работа заключается в припугивании и пускании крови. Твоя – в молчаливом принятии слов господина. Не проебись. Не успеваю сказать и слова, как Кисаме закрывает за собой дверь. Без малейшего звука. Тихо и осторожно. Профессионально.       – Какие-то проблемы? – Спрашиваю я через несколько минут. Какузу невольно, почти случайно дёргается. Очевидно, что он что-то задумал. Но я отдам свою голову на отсечение за то, что он до самого конца будет держать язык за зубами.       – Нет, господин, – выдавливает ответ консильери. На это остаётся только промолчать. Доверие, в своей естественной сути, в той неудержимой сфере, где кипим мы, равносильно самоубийству. Люди, живущие кланом Учиха, проверяются на вшивость практически ежедневно. Только двое, Кисаме и Какузу, остаются в тени моего беспрекословного доверия. Однако сейчас внутри лишь тишина. Отсутствие злости не гарантирует отсутствие обиды. Слова, что я кидал в Какузу с прошлой ночи, как собаке кости, вылетали изо рта без фильтра. Голос, кажется, понапрасну будоражил связки. Диалоги с консильери не отложились в памяти. Даже лицо, – наглухо лишённое эмоций, – расплывается перед глазами белёсым пятном. Вчера дом опустел почти мгновенно. Солнечные лучи переставали щекотать окна тогда, когда Аморет пролетала мимо комнат. Тепло рассеивалось холодом так быстро, что было больно ходить босиком по комнате, несмотря на качественный ковролин. Французская фурия, к моему несчастью, оказалась права. Её образ упорно дрожит на обратной стороне век, отчего пропадает желание моргать. Махнув своими густыми тёмными кудрями на прощанье, она выбежала из кабинета. Оскорблённая и оставленная наедине со своим желанием. Однако это проклятое влечение кипит не только внутри неё. Как пубертатник вчера блуждал по коридорам, ведомый эхом запаха её волос. Стены пропитаны её недовольством, в кабинете остался отзвук приглушённых всхлипов. Это место отныне отравлено ею. Вечер тешит уставшую голову, которую немного ведёт после принятого совсем недавно лекарства. Сердце снова сходит с нормального ритма, заставляя судорожно искать таблетки. Откидываюсь на спинку кресла и только в этот момент вижу незнакомую папку на углу рабочего стола. Нехотя тянусь к ней, а потом меня прошибает холодом. В моих руках полное досье французской балерины. «Забавно, что ты не просил Какузу делать это. Он сделал это только по доброте душевной?» – Внутренний голос хрипло смеётся. Руки дрогнули от недовольства и, в издёвку мне, папка выплёвывает десятки фотографий. Они хаотично рассыпаются по столу, светясь миллионами улыбок и… Тянусь к фотографии, откуда на меня смотрят безжизненные глаза девочки. Маленькая голова почти полностью перемотана бинтом. Через случайные щели повязки выглядывают потускневшие кудри. Левая сторона лица покрыта уродливыми кровоподтёками. Губы опухли и страшно посинели. Они лишены обязательной для подростков улыбки, которая должна быть нелепо широкой и искренней. Дети не должны выглядеть так. На обратной стороне фотографии услужливо написаны дата, время и место. Ровный почерк Какузу строг к излишним комментариям, поэтому в нижнем правом углу написан номер страницы досье. Раскрываю папку, не теряя времени. А после чуть не роняю её. «2016. 27 октября. Закрытая травма головы. Длительная потеря сознания. Потеря крови – незначительно. Сотрясение – средняя степень. Травмы мышц лица и грудины – средняя степень. Из-за нанесённых увечий обнаружено нарушение контроля жевательной мышцы (поверхностной и глубокой части) с левой стороны. Отказ от речи, полное отсутствие…» От увиденного не тошнит, да и руки не трясутся. Внутри сработал спасительный механизм отчуждения от чужой боли, что смотрит на меня с фотографии. Однако внутри всё же что-то противно скрипит. Внутри рушится надежда на то, что я раньше так хотел найти в Аморет. Отсутствие страданий. Следующая фотография становится почти спасением. Аморет ещё не взрослая, но уже не тощий подросток. Её сердце тогда наверняка кипело надеждами на будущее, которое обязано быть свободным и счастливым, но фотография говорит об обратном. Мёртвые, больные глаза не светятся живительным для души счастьем. Услужливая улыбка, стальная прямая фигура. Аморет выглядит так, словно её держат на прицеле и она знает об этом. Нездоровая омерзительная худоба сплетается с тошнотворным успехом – на груди висит золотая медаль. «2018. 12 февраля. Торжественное награждение победителей. Первое место – Аморет Кюри. Произвольная программа и кордебалет «Кадм и Гермиона». Остальные фото помечены цифрами...» Листаю папку в самое начало. Периодически хмурюсь, когда цепляюсь взглядом за медицинские заключения. Их не меньше дюжины, но все они заканчиваются в период шестнадцати лет. Первые страницы досье светятся желанной информацией. Благослови господь мою профессиональную деформацию, слова вычленяются из вереницы ненужных подробностей быстро, без потери контекста. Лишь единожды спотыкаюсь взглядом о фотографию. Маленький прямоугольник с детским лицом. Тянущее болезненное чувство притупляется при виде улыбающегося младенца. Подпись под фотографией: «Констанция (Аморет) Кюри. Первые полгода жизни». Брови в сомнении сдвигаются на переносице. В прошлом, самом первом досье, не было и маленькой ремарки о замене имени. Но само сочетание «Констанция Кюри» режет память острым ножом, безвкусным отзвуком отсылает в нулевые года. «Тот! С тупыми глазами», – подсказывает внутренний голос. – «Француз, что пришёл с заезженной сотней мужчин Акеми.» Пальцы удивительно быстро листают страницы, внутри зарождается азарт, подбадриваемый воспоминаниями. Ржаного цвета волосы, серые, словно бесцветные, глаза, плоская физиономия, как у дождевого червя. Прямо в груди взрывается фейерверк, когда догадка оказывается реальностью. Успех кажется сладковатым, пьянящим. Только привкус отдаёт мертвечиной из-за обстоятельств знакомства с этим человеком. Конец папки отдан семейному древу. С выдержкой Аморет, в её семье должны быть минимум бизнесмены, максимум – короли. Краткая биография скупа на подробности. Но, конечно, со страниц на меня тяжёлым взглядом смотрит какая-то женщина при смерти. Даже в таком состоянии она выглядит до того трагично, что сразу хочется занести в её личную казну половину своего бюджета. Мужчины с длинными, как несчастная жизнь, усами, выглядят безвкусно, блекло. Всё внимание на себя перетягивают женщины. Так же и с отцом Аморет. Не знаю, как я смог вспомнить тот короткий разговор шестнадцатилетней давности. Не знаю, как смог вспомнить мой прямой отказ в содействии. По публичным бумагам Лоренс-Модест Кюри без сомнения чист, как невинность пятиклассницы. Скромный, даже в юношестве не был замечен в сомнительных компаниях. В интервью утверждает, что женился по любви. А в реальности, шестнадцать лет назад, он продавливал своей тушей кресло, что всё так же стоит перед моим рабочим столом сейчас. Перетянутое другой тканью, с новой, абсолютно ненужной подушкой, но хранит миллионы воспоминаний. При помощи встроенного микрофона, конечно. Я всё ещё человек, а не божество с бесконечной памятью. В голове остаются лишь обрывки тех разговоров, что смогли вывести меня из равновесия. Наркотики. Каждый второй помешан на этом ужасе, толкаемом из рук в руки в трёх агрегатных состояниях. Не так важно, продажа или употребление. Это движется между строк почти в каждом разговоре. Это отмечено под разными именами. Это есть везде, на каждом континенте, на каждом острове. Тот гостевой приём был густ на иностранцев. Американцы с щедрыми подарками, которые хотелось сжечь на заднем дворе. Болгары с нескончаемыми танцами и бездонными желудками. Французы в компании глупых японок. Подобный жест последних считался почти оскорблением. Но никто не смог додуматься до такой глупости, до которой смог дойти Лоренс. Помню его скачущий голос, что подступился ко мне со спины:       – Мадара, – конечно, зачем людям уважительное обращение к тому, кто может одной фразой закрыть все входы и выходы из поместья? – Великолепный приём. Благодаря этому многие люди получают множество новых приятных знакомых. На его руке висела пухлогрудая брюнетка с ярко красными губами. Морда её лошадиная, ни грамма красоты по японским меркам, однако иностранцам знать об этом необязательно. Моё лицо искривила улыбка, после того как Какузу, не моргнув и глазом, зарычал на мужчину:       – Если вы хотели выразить благодарность, то должны были изначально представиться, мистер Кюри, и оказать уважение господину Учиха, – консильери спокойно выливал злость на сконфуженного француза, пока я прятал смех в бокале шампанского. Какузу, с его идеальной кратковременной памятью, знал каждого гостя. По крайней мере для того, чтобы лучше контролировать некрологи тех, кто не будет способен выйти с моей территории не вперёд ногами.       – Ничего страшного, подобное прощается в первый раз, – сказал я. Мужчина с облегчением выдохнул. – Но только в первый раз. Вы хотели что-то со мной обсудить? Лоренс закивал головой как болванчик на приборной панели убитого «Пежо»:       – У меня есть бизнес предложение к те…Вам. Краем глаза я тогда заметил, как стоящий позади француза Кисаме сжимал губы, в попытке сдержать хохот. Выглядело крайне нелепо, но и не мне можно было судить, сам едва удерживал на лице маску незаинтересованности. Ещё никто не пытался предложить мне что-то. Обычно предлагал я.       – Что ж, – еле выдавил из себя, – вас пригласят ко мне через некоторое время. Не сказав ничего после, я ушёл в другое крыло в компании консильери и Кисаме. Я и головорез смеялись скомкано и отрывками, из раза в раз проверяя, нет ли лишних глаз. Какузу лишь закатывал глаза. Но на его языке подобный жест равен внутренней истерике. Веселье болгар тогда длилось до самой ночи. Звёзды напоминали мерзкие гнойники на теле безмятежного тёмного неба. Лоренс пытался выглядеть своим среди чужих. Он развалился на кресле как старый друг, закинув ногу на ногу. Ладонью покачивал бокал с вином. Но что-то было в нём не так. Глаза бегали по кабинету, как мотыльки в поисках источника убийственного света. Свободная рука комкала обивку кресла. Он за километры вонял страхом и неуверенностью. Какие-то распечатанные документы он порывался передать сразу в руки, выдавая себя дураком. Консильери, не издав и малейшего звука, выхватил листы и прочитал их первым. Мне оставалось лишь сверлить взглядом француза, что с каждой секундой сжимался всё сильнее.       – Вы, кажется, сошли с ума, – Какузу не дал мне даже взглянуть на бумаги. Он разорвал их на мелкие куски и кинул к ногам Лоренса. Я улыбался, зная, что просто так он бы не поступил. Остаётся гадать пару секунд, что мне пытались предложить: наркотики, убийство или проституция малолетних. – Клан Учиха не занимается наркотиками. Ни под каким предлогом. Просто, как три сена. Много лет назад я вычитал одну фразу из детской книжки, которую Итачи таскал с собой на постоянной основе. Слова засели занозой в голове: никогда не щекочи спящего дракона. Другими словами: не пытайся наебать того, кто может наебать тебя.       – Мистер Кюри, – обратился я к мужчине, из-за чего он чуть ли не подпрыгнул в кресле. – Скажите, у вас есть дети? Повисшее молчание указывало на то, что француз взвешивает все риски перед ответом.       – Есть, – тихо ответил он. Но в его голосе ни грамма любви, ни грамма нежности к своему ребёнку. Всё его существо выдавало нелюбовь на серебреном блюде, поближе к моим глазам. – Малышка Констанция. Её имя означает «постоянная» или «способная преодолевать препятствия» в зависимости от района Франции.       – Безумно красивое имя, – ответил я, с мертвенно отстранённым выражением лица. Мне было абсолютно плевать, как зовут дочь этого недоумка, плевать на значение её имени. Волновал лишь рычаг давления, который я благополучно отыскал. – Двадцать четыре года назад я совершил главный шаг к моей собственной империи. Наверняка вы слышали о моей кровавой известности, нет смысла её скрывать. Моё имя как открывает людям двери, так и закрывает их. Я уничтожил клан Сенджу, что состоял из нескольких сотен человек. Они хотели заключить договор с моим кланом. Ничего необычного, просто наркотики, – после этих слов Лоренс нервно сглотнул слюну, смачивая явно пересохшее горло и сильнее вдавил себя в спинку кресла. – Но взрослые наркоманы любят деньги, вы знаете это не хуже меня. Поэтому было вполне ожидаемо видеть пункт о распространении наркотиков в школах. Какузу, подскажи, был ли такой пункт в тех документах, которые ты так яростно растерзал? – Консильери, конечно же, кивнул. – Мистер Кюри, подумайте о своей малышке Констанции. Избавьте её будущее от боли. И больше никогда не появляйтесь в Японии. Это первое и последнее предупреждение. Смаргиваю воспоминание, отдающее пылью и растерянно растираю лицо ладонями. Как оказалось, я знаком с Аморет уже очень давно. Её первое имя, забытое мной непростительно быстро, было на моём языке. Как иронично, что мне было плевать на неё, когда я смотрел в глаза её глупого отца. Сейчас остаётся принять, что мне не плевать, когда я вижу бурю в её глазах. Не плевать на её несносный характер. Не плевать на её непостоянство и юношескую наивность. Не плевать на её слова. Не плевать на её чувства. Улыбка режет лицо. Не осталось внутри сопротивления. Принятие окончательно прорывает крепкую плотину, что я возвёл в голове. Тону под воспоминаниями о её пальцах и дрожащих ресницах. Меня накрывают волной мысли о её восхитительных кудрях, в которые хочется зарыться уставшими пальцами. Её губы, пухлые, удивительно яркие и постоянно искусанные. Все эти воспоминания уносят меня в водоворот, лишают воздуха. Но счастье не приходит в одиночку. За этим тенью следует тревога. «Это счастье неправильное», – набатом звучит в голове. Неправильно иметь что-то со столь юной девушкой. Непозволительная роскошь. Очевидная опасность. Куда уж девчонке, да такой юной, и без того истерзанной судьбой, тягаться с моими призраками прошлого, что душат меня ночами, лишая сна. Куда ей, безрассудной, но наконец-то получившей свободу, вновь сажать себя на цепь? У неё ведь жизнь только-только начинается. Неужто мне хватит подлости взять и отобрать у неё всё это? Свободу? Неподдельную радость жизни? Взамен я могу дать ей всё, что угодно, склоню мир к её ногам. Но при одной мысли о том, что Аморет поглотит моя неспокойная, ужасная жизнь, мне становиться до боли гадко на душе. Я отказываю себе в удовольствии размышлять о любви, судьбе и чувствах. Ценность этих понятий для меня утрачена ещё много лет назад. Даже годы, кажется, вымыли из меня все срасти. У меня были и есть женщины. У меня был и есть секс. Но были ли чувства? О, нет, что за вздор? Со мной женщины не радуются, не улыбаются, не смеются. Они боятся, ведь со временем начинают чувствовать сладковатый металлический запах, что эхом таится в моих костюмах. Месть доводила меня до безумия. Я убивал. Голыми руками лишал людей жизни и этим заслужил свой настоящий запах. Кровь. Я весь пропитан ею. С годами я научился скрывать его под тяжёлым парфюмом, что безопасным слоем покрывает мою строгую одежду. Кровь тонет в дыме сигарет, что теперь является обязательным атрибутом моего образа. Хорошо выдержанный коньяк, как я выяснил с возрастом, великолепно прячет за собой мой запах. Смирение с чувствами принесло вместе с собой рефлексию. Разве влюблённость ощущается так? Кисаме входит в кабинет, сводя на нет все тревожные мысли. Вид у него не грустный, а, скорее, слишком довольный. Очевидно, что он пришёл хвастаться удачной слежкой. У Кисаме эмоциональный диапазон как у зубочистки, поэтому больше одной эмоции не помещается. Остаётся только ждать, когда он проколется.       – Господин, – тянет Кисаме. – Слежка дала понять, что час назад в комнату Аморет Кюри был приглашён Марк Лорье. Этому парню двадцать один год, он прошёл мужской балетный отбор. Информация, которую я получил по дороге в поместье: вероятнее всего, сейчас, в данную минуту, – господи, уже тупому понятно, что головорез нагнетает обстановку, раз так распинается. Аморет сходила на очередную тренировку? Аморет с кем-то подралась? Ни один доклад от слежки не был неожиданным, – Аморет Кюри занимается сексом с этим пареньком.

***

      – Мальчики! Мой крик тонет в собственном хрипе. Падаю рядом с Итачи на колени, потому что ноги не держат моё оголтелое от ужаса тело. Только я хочу перевернуть племянника за руку, как замечаю огромный ожог, который очагом охватил его плечо и лопатку. От безмолвного созерцания меня отвлекает грохот падающей балки. Дом рушится на глазах. Огонь сжирает всё, каждую крупицу устоявшейся жизни. Фугаку и Микото уже не кричат. И я готов молиться богам в надежде на то, что Итачи и Саске не слышали предсмертные крики своих родителей. Наши родители умерли в тишине и покое. В окружении тех, кого никогда не любили, но были обязаны родить для продолжения рода. Мне удаётся подняться с колен лишь благодаря силе воли. Делаю несколько шагов в сторону и вновь застываю, открыв рот в беззвучном крике. В соседнем сугробе я нахожу Саске. Он выглядит спокойно, словно он просто спит. Успел ли он надышаться угарным дымом? Дышит ли вообще младший наследник? Однако я больше не нахожу в себе сил. Прислонить пальцы к его шее, чтобы прощупать пульс – неисполнимая задача. Этим занимается Какузу, который просто толкает меня в сторону. Консильери, не боясь промокнуть, почти залезает в этот сугроб, вытаскивая из него малыша. Спустя минуту коротко и тихо говорит:       – Пульс есть. Жить будет. Несносная сиба-ину поскуливает из-за обгоревших ушей и лап, но всё равно вьётся вокруг Итачи, что не приходит в сознание. Собака не подпускает к нему никого, кроме меня, поэтому осмотр приходится проводить самостоятельно, пока не приедут врачи. Почему мне так легко смотреть на старшего племянника? Почему я не смог помочь Саске? Плечо, лопатка, часть груди. От Итачи за километр воняет жжёным мясом, из-за чего желудок упорно пытается вывернуться наизнанку. Под треск огня приходит принятие конца. Оно ледяными иглами пробирается под кожу. Я был рождён, чтобы умереть за старшего наследника. Но старший наследник умер за меня.