10. Губы

Закрываю глаза и пытаюсь подстроиться под сбивчивый ритм. Бёдра подрагивают от напряжения, поэтому мне приходится снова закинуть ноги на талию бесталанного любовника. Чувствую, как капля пота с чужого торса падает мне на живот. Давлю пятками на чужую поясницу, молчаливо приказывая войти глубже, быть грубее, быстрее. Лишь бы провалиться в небытие, забыть о собственной ничтожной натуре. Но он издаёт стон, и хрупкая иллюзия пропадает. Надо мной искривлённое лицо парня, что пытается поймать подступающий оргазм. У него голубые глаза, не чёрные. У него светлые волосы, не чёрные. Он говорит на чистом французском, у него нет намёка на японский акцент. Я даже не потрудилась подцепить японца, чёрт меня дери. Не попыталась обмануть горделивое сердце похожим лицом, кинулась к чему-то знакомому, понятному, уже испробованному. В такт толчкам морщу нос, к горлу неотвратимо опасно быстро подступает кислота. Я довольствуюсь малым. Ища выгоду, кручусь перед мужчинами, совсем как мать. От осознания подобного факта пропадает всё возбуждение. Ещё минут десять и мне придётся останавливать этого никчёмного паренька, прося о смазке. Словно я не просила его об этом в самом начале. И в середине. Марк здесь именно потому, что он – не Мадара. Его здесь и быть не могло. Это было бы слишком сказочно, чтобы оказаться правдой. Конечно, оправдываюсь тем, что поступаю так, как поступила бы любая, окажись на моём месте. Я вывернула себя наизнанку, раскрошив сущность на мелкие куски. В ответ услышала холод и отвержение. И что теперь? Случайный секс с недоумком, что может кончить от одного лишь взгляда на оголенную грудь. Омерзительно. Я как оголтелая бежала от матери, однако каждым своим поступком уравнивалась с ей, словно тень. Как оказалось, я унаследовала не только кудри, прямой нос и фальшивую нежность глаз, но и изломанную сексуальность. Благодаря побоям поняла, что тело – лишь инструмент. Оно не доставляет удовольствия, только боль. И чего я пытаюсь добиться? Я имею ввиду не только этот неслучайный секс. Надежда на что-то тёплое и постоянное. Любовь? Отношения? Что-то из этого. С возрастом я чётко осознала, что изменял не только Лоренс. Женщины отца не были новостью, родная мать при мне пожимала этим красавицам руки. Периодически они приходили к нам на чай, если ртом умели не только сосать, но и разговаривать. Арабель, к моему огорчению, не является стухшим фруктом. Она горда и упряма, поэтому любыми способами отгоняет от себя старость. И на красивый, фальшиво молодой фасад до сих пор клюют многие мужчины. Первый раз я увидела как чужие губы сжирают её помаду в четырнадцать лет. Не вовремя зашла в гримёрку в перерыве между актами. Второй раз был меньше, чем через год. Другой мужчина, но тоже очень жадно облизывающий гниющую изнутри обольстительницу. Арабель – идеал той женщины, от которой меня воротит, но которую боготворят мужчины. Беспечная, яркая, капризная и несостоятельная. Разве это не лучшая находка для тех, кто гордо выставляет собственное эго напоказ? Без конца она отсылала меня в одиночество собственной комнаты всегда, когда мне было необходимо родительское участие. Никакого сочувствия, а угрызений совести эта женщина не знала никогда. Наигранный дамский надрыв.       – Кончаю, – хрипит тело надо мной. Парня словно хватает судорога, когда он совершенно по-свинячьи взвизгивает, изливаясь в презерватив. Руками толкаю ослабевшего Марка в грудь, скидывая с себя. Сразу вскакиваю и молча ищу одежду. Надев глупые домашние штаны в горошек и Лизину футболку, вылетаю из комнаты. В голове нет ничего, кроме громкого треска разбивающихся надежд. Мадара ничего не разбил внутри меня. Мне показалось. Почудилось. Такие мужчины не щадят сердец, они вырывают их из груди голыми руками. Но он вряд ли смог бы. Он мафиози, а не хороший лжец, когда дело касается чего-то повседневного. Такое чувство, что у Мадары есть повсеместные знания обо всём, кроме межличностных отношений. Мои мечты и абсолютно детское обожание, конечно, безоговорочно разорвались под натиском мужских пальцев, украшенных кольцами. Но ничего больше.  Быстрым шагом иду до общажной ванной, где умываюсь, умываюсь, умываюсь. Пытаюсь смыть с лица ненужные поцелуи, что обжигают нежную кожу, словно кислота. Судорожно мылю руки, пытаясь смыть с ладоней воспоминания о постоянно опадающем члене Марка. Кожа скрипит от внешней чистоты, но внутри, где-то между рёбер, что-то истошно воет. В отражении зеркала нет ничего необычного, только сочетание сотен тех, кто друг друга терпеть не мог. Я ношу на себе невысказанные проклятия сотен поколений до меня и поле меня будут ещё сотни тех, кто унаследует отвратительную боль. Моё лицо – результат отложенной жизни тех, кто уже лежит в земле. Поломанные судьбы, которые раздробили святыми намерениями в желании сделать лучше. Моя асимметрия – живой протокол бесконечного количества часов криков и споров. Левая половина – мечты, что задушили голыми руками ещё в колыбели. Правая – долг, который нацепили на меня, как намордник. Притворство и затаившиеся во времени секреты. Я их могильщик и памятник одновременно. Неравные браки и браки по расчету. Брови, взлетающие на лоб трагичным домиком в отражении – следы отсутствия любви. Сокрытие своей истинной сексуальности и страданий. И тысячи, миллионы, миллиарды остального, что сложило мою дуу в такую приятную, но только для глаз других, оболочку. Какой смысл от этой красоты, если это результат столетий несчастья? И теперь моё лицо – лишь маска, которая намертво приросла к коже. Попытаюсь содрать всё горе – и сдеру лицо вместе с ним. И уже не понять, где заканчивается отражение разбитых людей. Моё имя значит «любовь», только я всегда получаю суррогат, ничего не значащий секс с глупыми мужчинами и отвержение самой себя. Неужто моё имя – проклятие? Омерзительно. От себя. От правды. От судьбы. На не гнущихся ногах спускаюсь по лестнице общежития. Нет сил спасать свою жизнь, всё полетело в какую-то пропасть, неожиданно появившуюся под ногами после отказа Мадары. Вся жизнь, чётко выверенная до каждого вздоха, медленно тлеет. Стоило этому мужчине обратить на меня внимание и я успела нафантазировать безупречную жизнь. Достаток, красота, безопасность. Что ещё может желать девушка, которую воспитывали через кнут и пряник? Только вот пряник засох и им тоже били. Пытаюсь заставить себя спускаться быстрее, быстрее вниз, сбивая пятки о бетонную лестницу. Унизительно бегу от своего позора и поддельных стонов. Прямиком на улицу, словно дверь сможет задержать мои мысли. Тело не поддаётся на внутренние мольбы. Ноги, скованные разочарованием в самой себе, еле шевелятся. Когда вереница пролётов заканчивается – двор университета встречает меня спасительным морозом, от которого перехватывает дыхание. Голова сразу немного светлеет, внутренняя боль уходит на второй план. Голыми руками смахиваю снег с лавочки, прикидываю, как быстро я заболею, если решу посидеть на ней минут пятнадцать.       – Аморет, любимая, – меня передёргивает. Марк выходит на улицу вслед за мной. Он подхватывает меня за талию, пытается покружить. – Ты так быстро ушла, что я не успел насладиться твоей красотой, дорогая. Ещё чуть-чуть и меня стошнит прямо на неудачливого казанову. Сальные прозвища ничуть не заводят и не греют нутро. Только травят. Как же, оказывается, мерзко, трогать другого мужчину. Того, от которого не чувствуешь притяжения. От Марка не пахнет сандалом и тяжёлым дымом сигарет. Его слова всегда звучат угловато, в его голосе нет тягучести. Одно ребячество и юношеский максимализм. Долгие десять минут парнишка с гнездом на голове пытается усадить меня на свои колени. На одиннадцатой минуте я сдаюсь, потому что нет больше сил слушать чужое нытьё. По сравнению со скамейкой, колени не кажутся такими уж и плохими, если не брать в расчёт позор, что клюёт нутро назойливой вороной. Все слова Марка пролетают мимо ушей. Я уже дрожу на холоде, но возвращаться обратно в комнату, что пропахла внутренней неполноценностью, не хочется. Уезжая в Японию, я не думала, что обрету свободу, но сама же посажу себя на цепь. Ожидания, надежды – всё это тяжёлый металл на шее. И у этих вещей есть имя. Красивое, иностранное, подходящее. Разрываю хватку чужих рук на своей талии, встаю с костлявых колен. От холода дрожит челюсть и все конечности. Марку лучше, он успел надеть на себя куртку. Разворачиваюсь к двери, небрежно бросая за спину:       – Больше не приходи, я не люблю маленькие члены, – рука хватается за ручку под французский мат. Приходится приложить немалые усилия, чтобы открыть дверь и пропустить все визгливые фразы, что летят в спину плевками. Но всей этой ситуации появляется комичность тогда, когда я оборачиваюсь на звук визга шин. Две чёрные машины со странными номерами. «Пиздец», – проносится в голове. – «Абсолютный пиздец». Инстинкт самосохранения у меня всё ещё есть, поэтому я вбегаю в здание и захлопываю дверь за собой. Всем телом отклоняюсь назад, крепко держась за ручку двумя руками. Через стеклянную вставку в верхней части двери я вижу, как ошарашенного Марка хватают японцы в строгих костюмах и уносят. Меня распирает нервный смех, плечи подёргиваются, как и пальцы, что теперь дрожат не от холода, а от напряжения. Подчистую пропало ощущение чего-либо. В ушах лишь стук собственного сердца. Адреналин, ну конечно. Но меня понять можно, я не каждый день нахожусь в каком-то кромешном мраке. Только по праздникам. Проходит ещё пара минут и перед дверью появляется Кисаме. Огромный и чертовски угрожающий. Без пальто и пиджака. С закатанными рукавами белоснежной рубашки и с сигаретой в зубах, он неспешной подходит к двери. Оглядываюсь по сторонам и понимаю, что обычно переполненный первый этаж абсолютно пуст. Привычная консьержка с помятым лицом впервые за триста лет отсутствует. До этого момента мне казалось, что её к этому несчастному стулу приклеили. Головорез комично стучит по стеклу, будто спрашивает разрешение войти. Я комично трясу головой в отрицании. Кисаме улыбается, слегка склоняет голову в бок и с удовольствием наблюдает за тем, как животный страх отражается на моём лице, когда он хватается за ручку двери с другой стороны. Резкий рывок выбивает из груди воздух. Крепкие руки спасают меня от падения, но я извиваюсь как змея, пытаясь выбраться из ловушки. Краем глаза замечаю стоящего неподалёку Мадару и начинаю вырываться ещё активнее. Мольбы Деве Марии оказываются бесполезными, когда головорез опускает меня на землю. И вот он. Совершенный в любой ситуации, одетый с иголки и неприступный. Недосягаемой высоты по статусу мужчина смотрит мне в глаза. Жалкие метры, разделяющие нас, не спасают от жара, что вспыхивает внутри меня. Воздух между нами кипит, раздраженный молниями, что сверкают у меня в глазах. Злость. Очевидная и прямая, она топит меня в себе, кусает за нежные руки. Мысли чеканят о том, что Мадара – ублюдок, спокойно отказавшийся от меня, как от наскучившей игрушки. Солгавший, смотря в глаза. Солгал о не-любви. Отчаянье. Тягучее и крепкое. Иллюзорные руки душат меня, кислород больше не поступает в лёгкие. Остаётся только молчаливо открывать-закрывать рот. Мысли чеканят о том, что я слишком много знаю. Слишком много видела. Больше, кажется, не увижу.       – Аморет, – голос не изменился. Мадара всё тот же – бархатный и укутанный в привычное пальто. – Садись в машину. Любовь. Изломанная и изрезанная. Я ношу это слово как имя и бремя. Преданная и отброшенная. Покинутая. Но чувства сильнее страха и боли. Хочется верить в то, что он не хотел лгать и отталкивать. Хочется верить, что моя любовь для него – не издёвка, а что-то желанное, наконец-то обретённое после долгих лет холода. Я не хочу быть размытым воспоминанием с отвратительным послевкусием. Хочу быть чем-то большим. Но сейчас это фееричное появление выглядит в моих глазах как плевок под ноги. И мне остаётся только играть. Играть роль ждавшей и смешной. Наглой и ничуть не испуганной. Сцена не любит ничего настоящего, мать вбила мне это в голову тяжёлыми ударами. И мне хватило ума запомнить это.       – Мадара, любовь моя, – легко улыбаюсь я. Губы слегка дрожат. Сложно, оказывается, играть перед тем, в чьё лицо я хочу прокричать всю накопившуюся правду. – Опасным людям нет смысла сторожить никчёмную девчонку у стен приютившего её университета. Что ты здесь делаешь? Приехал обозначить то, что внезапно полюбил балет?       – Никчёмные девочки так отчаянно не отбиваются, – замечает мужчина спокойным тоном. – Я тебя забираю. Садись в машину.       – Не сяду, – диалог похож на игривую перестрелку. Только главная проблема в том, что у Мадары пистолет есть, а у меня только смекалка и желание не умереть на территории заграничного университета. Он делает шаг ко мне – я отступаю назад и натыкаюсь на чьё-то плечо. Оглядываюсь и вижу Кисаме со смеющимися глазами. Оборачиваюсь обратно к Мадаре и вижу Какузу. Казино нихрена не в выигрыше.

***

Тот же молчаливый кабинет встречает нас лёгкой прохладой. Не слышно тиканья часов, и я не скрываю своего удивления. Однако Мадара не замечает этого, лишь обводит мою фигуру незаинтересованным взглядом, словно я новая деталь в интерьере.       – Ты схватил Марка и силой привёз меня в свою неприступную крепость для игры в молчанку? – Выпаливаю я. – Чего ты хочешь от меня? Скажи, а не намекай. У меня нет больше сил выносить это безумие. Я грубая и отдалённая, не понимающая ничего. Он то греет меня своим теплом, то прогоняет, отрекаясь. Грудь сдавливает невыносимая тоска. Тяжелым камнем оседает на плечах, словно я чёртов Сизиф, который без конца стирает ноги во время непрекращающихся попыток достигнуть цели. Да что там говорить о тоске – лишь бессмысленная трата мыслей. Страх. Животный страх ожидания. Он буквально выкрал меня с территории университета. Его ручной головорез на руках донес меня, словно я добыча. Хотя почему «словно»? Глупо задавать самой себе детские вопросы, поэтому я поступаю ещё более глупо, задавая его прямиком Мадаре:       – Полиция и пальцем не двинет, если кто-то из моих друзей напишет заявление о похищении? Мужчина лишь многозначительно молчит. И это даёт мне чёткий ответ, хоть он и был мне заранее известен.       – А если Рен… Не успеваю я договорить, как Мадара перебивает меня:       – За полтора года брака с моим племянником Рен стала намного лучше понимать требования моей семьи. Ловушка. Очевидная ловушка чёрт пойми где. Из этого кабинета я явно смогу выйти только ногами вперёд. И то, моё тело кто-то будет недовольно тащить, держа за щиколотки. Закрываю глаза и вижу – за моим безвольным телом остаётся только широкая кровавая полоса и металлический запах. Однако я не слышу в свою сторону крика, тех самых разговоров мафиози в стиле: «ты обращаешься ко мне без уважения». В фигуре своего палача я вижу лишь тихое отчуждение. Он одиноко сидит за столом, смотрит куда-то вниз, на ковёр из шкуры неизвестного мне животного или на едва различимые жилки в деревянном паркете. Мадара задерживается взглядом на чём угодно, но только не на мне. Словно я – его главный триггер. Его руки лежат на столе оцепеневшие, плечи опустились вниз. Он с головы до ног покрыт… печалью.       – Не смей выглядеть так несчастно, – гневно шиплю я. – Не тебя похитили опасные люди другой национальности. Не тебя дразнили ускользающей из рук свободой. Мадара продолжает упорно молчать. Он даже сильнее сжимает губы, тем самым заставляет их побелеть.       – Ты выглядишь как восьмиклассница, которую отшил пацан, на которого она каждую ночь… Мадара бьёт ладонью по столу и злобно проговаривает, наконец поднимая на меня глаза:       – Закрой свой грязный рот, иначе я его зашью. Я лишь взмахиваю руками, нелепо изображая на лице чистейшее удивление:       – Ого, ты умеешь обращать на меня внимание! На эту фразу Мадара дёргает плечом и снова отворачивается. Два взрослых человека пытаются поговорить. Ага, конечно.       – Поговори со мной, чёрт возьми, – шепчу, надеясь на ответ. Мадара продолжает игнорировать моё присутствие. – Я не могу всю жизнь просидеть у твоих ног послушной собакой. Не хочу такой боли. У тебя явно много женщин. Я уверена, что они штабелями готовы падать в твою кровать, – тон голоса начинает непроизвольно повышаться. Мне, чёрт возьми, нужен его взгляд, чтобы понимать, что этот грозный мафиози слушает меня, а не считает овец в голове. – Кто-то из-за страха смерти, кто-то из выгоды, а кто-то, – вероятно будет хотя бы кто-нибудь, – из чистой преданной любви! Так зачем ты меня, то держишь цепями, то вышвыриваешь, как ненужное напоминание о жизни, которая есть за стенами этого мёртвого дома?! В итоге я срываюсь на крик, который коротким эхом звучит в кабинете опаснейшего человека Японии. Теперь Мадара держит на мне взгляд непрерывно. Только срывающимся голосом я смогла добиться такого желанного внимания.       – Неужели мне нужно кричать, чтобы донести мысль? – Спокойно спрашиваю я. Однако снова срываюсь на почти истеричный крик. – Ответь мне, мать твою!       – Никто не заставлял тебя звонить мне. Никто не заставлял спрашивать о японском. Изначально никому не поступал приказ скручивать тебя и тащить в этот мёртвый дом, – тихо говорит Мадара, глядя мне прямо в душу. – Так что ты хочешь узнать сейчас? Научись задавать правильные вопросы, а не верещи на всё поместье, как все те, кто не выходил отсюда с живыми глазами. Злость полностью охватывает моё тело. Широкими шагами я подлетаю к его столу и бью по нему руками. Ору прямо в лицо:       – Я не собираюсь играть по твоим кровавым правилам, пока я никто для тебя! Я буду верещать, истерить, рыдать и многое другое! Кто ты мне, Мадара, раз требуешь безропотного подчинения?! Он не сдерживается и наконец-то выпускает то, чем является на самом деле. Дьявол во плоти. Мадара вскакивает со стула и злобно шипит, нагибаясь ближе к моей замерзшей фигуре: – Тот, кто всегда следит за тобой. Тот, который знает время каждого твоего вздоха, крика и даже стона под чужим телом. Так ты выражаешь любовь, дорогая? Истеричный хохот вырывается из моей груди. Я кричу, еле сдерживая желание влепить ему пощёчину:       – Можешь быть уверен, я не стонала. Я пыталась сублимировать свое чертово желание оказаться под тем, кто за мной следит и считает каждый мой вздох! Марк трахал меня, потому что ты меня даже не целуешь. Марк трахал меня, потому что шептал мне комплименты и слова о любви, когда ты лишь жалко отворачивался от меня. Не смей скидывать свою вину на ту, кто готов пылью перед твоими ногами рассыпаться! Злость Мадары резко потухла. Он опустил голову и громко вздохнул. Ещё раз ударил по столу кулаком, а после рухнул обратно в своё кресло. Трясущейся рукой он выдвинул ящик стола, вытащил из него банку с таблетками и, не запивая, проглотил одну. Ладонью он прикрыл глаза и тихо выдохнул:       – Глаза бы мои тебя не видели, но я не могу тебя отпустить. Уже не могу. Такой я. Честный, но не святой. Фыркаю и отвечаю:       – Да я бы и с термином «честность» поспорила бы.       – Конечно, тебе бы лишь спорить, а не думать, — не остаётся Мадара в долгу. Он больше не похож на главаря синдиката. Обычный мужчина, запутавшийся в чувствах. Да я и не лучше. Я и так уже успела оттолкнуть от себя Лилит, попутно выдёргивая ей волосы, теперь грожусь оттолкнуть того, кого неприлично сильно люблю. Натягиваю на лицо скупую улыбку:       – Ты вынуждаешь меня, знай это, – шуточно припугиваю я. На это Мадара не реагирует, до сих пор сидит, прикрыв глаза ладонью. – Почему ты никогда не смотришь на меня, когда я к тебе ближе всего? Он наконец-то отнимает руку от лица и говорит:       – Это не так, Аморет.       – Тогда посмотри сейчас, – шепчу я. Он смотрит. Молча, тихо и так тягуче. И я пытаюсь шагнуть ближе, но низ живота и так упирается в край стола, поэтому мне остаётся лишь сильнее наклониться к Мадаре. Однако мне хватает ума оставить между нами то расстояние, которое не будет кипятить нутро. Мадара продолжает смотреть прямо и твёрдо. Он не двигается ни на дюйм, лишь приподнимает бровь спустя полминуты. «Хорошо, а так?» – Внутренний голос подначивает, ведёт меня прямо к нему. Я отталкиваюсь от стола резко, поэтому нежная кожа живота начинает ныть от слабой боли. Не дав себе и минуты на раздумья, обхожу стол и поворачиваю голову Мадары за подбородок к себе. Без сомненья, он слышит мой дрожащий вздох, когда я в итоге вовсе встаю между его ног. Я опираюсь руками о подлокотники, нависая над мужчиной. И наконец-то замечаю, что Мадара не смотрит мне в глаза, прячется от взгляда.       – Мне кажется, ты всё время сдерживаешь что-то, – шепчу я. – Сейчас я уже прошу… Почти требую… Я опускаюсь чуть ниже.       – Я просто хочу знать, ты сейчас чувствуешь, Мадара? – говорить с ним в подобном тоне и положении мне уже не страшно. Я лишь жду реакции, подталкиваю возлюбленного к очевидному исходу. Однако эта игра не сможет длиться вечно. Я не железная. – Не отталкивай меня, как бродячую собаку, объясни мне…       – Аморет, – почти, что молитвенно, произносит Мадара, понимая, что именно я собираюсь сейчас сделать. Я почти касаюсь губами его желанных губ. Он не останавливает, не отворачивается. Лишь поднимает на меня взгляд. Меня словно пробивает током от осознания того, насколько мы близко друг к другу. Его глаза больше не кажутся мне чёрными. Глубокий карий цвет покоряет душу, манит ближе. Но Мадара только вздыхает, медленно, тяжело. Как будто намеренно гасит пожар внутри себя. И…не целует. Его взгляд стал слишком выверенным, искусственно твёрдым и печальным:       – Я не тот, кого ты хочешь целовать.       – Тогда повторю свой вопрос: кто ты, Мадара? – Меня ещё тянет. Я прикрываю глаза, выдыхая запретное желание. Но внутри вновь слышится стон натянутой до отказа струны. Один неровный вздох и она лопнет, разрежет последним неправильным звуком органы. Говорит он вкрадчиво, словно боится развеять атмосферу:       – Я человек, после которого остаются молчаливые дома, тяжёлые гробы и страх, который ходит по улицам в человеческой личине. Я замираю, немного отстраняясь:       – Это… красиво и загадочно звучит. Но я всё равно не верю до конца. У тебя есть восхитительная привычка говорить намёками, но мне не нужна полуправда. Учиха тоскливо усмехается:       – Потому что я даю тебе версию, в которую хочется верить. Мадара желает встать, и я вынужденно от него отхожу, делая шаг назад. Высокий, тихий, он скользит по мне взглядом и подходит к окну. За стеклом молчаливо качаются голые деревья, дрожат от холода случайные птицы. Небо свинцом опускается к земле. Мой голос летит в его спину как нож:       – Будь тем, кто ты есть. Отыщи в своей темной душонке остатки честности, о которой ты явно любишь говорить, но всегда отталкиваешь в дальний угол за ненадобностью. Скажи громко, глядя мне в глаза или хотя бы в зеркало. «Я олицетворение японской мафии». Скажи это, Мадара, иначе я уйду отсюда и больше никогда не вернусь.       – Я не поэт. Не герой. Не загадка, – тишина после моих слов длится всего несколько секунд. Видно он решается, наконец, сказать то, что видела между строк. – Я – крестный отец, Аморет. Настоящий. Без кино и гламура. Последующая тишина ударяет громче, чем признание. Я отхожу от мужчины, опускаюсь на кресло, стоящее напротив его стола. Мадара бездумно кивает. Он словно принимает своё проклятье, о котором не слышал до этого. Правда, повисшая между нами, тяжелыми цепями ложится не только на его плечи, но и на мои.       – Я не позволяю себе поцеловать тебя, не потому что не хочу. А потому что если позволю себе хоть что-то, я не смогу больше не брать все. Молчание не длится долго. Я вскакиваю с места, кипя. Внутри дрожит струна, она печально стонет от напряжения. Ногтями впиваюсь в плечо мужчины, заглядываю в глаза. Я трясу его со всей силы, а после громко и чётко проговариваю:       – Какого чёрта я должна унижаться и ждать ответа, а не строить свою жизнь?! Что я здесь делаю? – Мой крик снова летит прямо в его лицо. – Ты привёз меня сюда, чтобы напомнить о том, что мы друг другу не подходим? Я не собираюсь на коленях вымаливать любовь, а безответные чувства хуже алкоголизма! Тебе легче решить, наконец, чего ты хочешь, а не заставлять меня страдать! Его губы, накрывшие мои, встречаются заглушённым «почему». Всхлипом встречается его ладонь, путающаяся в моих волосах. Струна расслабляется, издавая последний музыкальный стон.