12. Дорога в ад

Здесь есть один лишь только способ

не пойти ко дну

—

сразу ниже дна в себе

нащупать

глубину.

Зал дышит нашим гневом. Зеркало вдоль стены раздражающе запотело. Тупая женщина японка монотонно считает и даже не делает замечания очевидно неправильным стойкам. Не преподаватель, а олицетворение профессиональной непригодности. Воздух густой, как сироп. От духоты неумолимо тошнит. Воняет кровью и пудрой. Деревянный пол под ногами скользкий, как кожа жертвенного теленка. Ноги сводит до одурения, мышцы дрожат, но я упорно продолжаю: адажио, гран батман жете, бессмысленные релеве. Всё это снова, снова, снова, пока боль не становится музыкой в голове. Кто-то из девочек падает на пол. Кто-то срывается на излишне шумные слёзы и бежит в туалет, едва удерживая рвоту. Преподаватель даже не смотрит. Здесь слабость не ошибка, а диагноз. Голос старенькой женщины не дрожит, лишь продолжает монотонно перечислять названия пыток. Лилит танцует рядом, как никогда совершенная, собранная, как нож в футляре. Она больше не та девочка, которую я знаю, с которой я некогда росла. Теперь у девочки с лимонными волосами целый выводок, стая из таких же гладких, лживых лиц. Девочки из Берлина, Сеула и Сальты. Все они облепляют её, как бабочки сахар. Она говорит томным шепотом, тихим, как погибель глубокой ночью. Теперь она смеётся негромко, наигранно сладко, зазывающе жеманно. Танцует нежно, но отталкивающе. Какую бы нежность Лилит не пыталась из себя выдавить, в каждом взмахе её ресниц всё равно видится отчуждение и ярость. По крайней мере, хоть это у хрупкой неумёхи не отнять. Но её взгляд — холодный, скользящий, время от времени ловил мой. Я уже неделю вижу, как они шепчутся. Я знаю, обо мне. О «француженке, которая трахалась с богатым японцем». О той, что танцует, будто пытается искупить. Но я не поворачиваю головы. Концентрируюсь на нервной игре на фортепьяно третьекурсника японца, что всеми силами отводит взгляд голодных глаз от точёных фигур девочек балерин. Упорно не позволяю ни одному движению в своей роли дрогнуть. Я держу спину идеально ровно, пальцы — вытянутыми. Каждое движение становится моим ответом им всем, каждое па — пощечина. Наконец-то я поняла, чего хотела добиться от меня мать. Она не желала смотреть на то, как я говорила языком людей. Теперь мой язык — тело. И лишь тихое дыхание слева от меня не даёт уйти в боль полностью. Глаза Лизы прикрыты от усталости, вытянутая нога слегка подрагивает. Самостоятельно я не спасусь, да и на спасение не надеюсь, даже не желаю получить его. Однако соседка упорно вытягивает руку помощи навстречу и молчит, когда я пытаюсь откусить её по локоть. Раздевалка после тренировки пахнет слезами, лаком для волос и страшной усталостью. Сидя на деревянной скамейке, я снимаю изорванные колготки, с трудом отлепляю ткань от пальцев ног, и тоскливо смотрю на свои ступни: мозоли, кровь, синяки. Одним словом — деформированная красота балета. Та самая, которую никому не показывают. За спиной шорох и приглушённое ладонями хихиканье. Снова Лилит и её одноликая стайка. Эти голоса такие звонкие. Издалека, если быть окончательно честной, это обрывочное хихиканье напоминает собачий лай. Девочки невинны в своём стадном потоке. Они одинаковые. Я не оборачиваюсь, тону в собственном молчании. Предчувствую, что сейчас будет. Знаю по повисшему напряжению, по тому, как смакуют слова перед тем, как ими перерезают горло.       — Ты знаешь, Аморет, — произносит Лилит на всю раздевалку, громко, чтоб слышали все, — мне всегда казалось, что тебе не место в балете. И действительно. Балет — это дисциплина, а не ночевки в чужих постелях. Тон голоса моей бывшей подруги сладкий, как тягучий мёд. За её спиной сдавленный смешок, чей-то тонкий вздох. Слышать подобное мерзко. Почти физически больно слушать, как мне приписывают то, чего не было. Но, всё же, Лилит заслуживает коротких аплодисментов. Она далеко не глупая, ведь смогла удержать весь этот яд во рту до момента, когда Лиза клюнет меня в обе щёки и убежит в общежитие. Дождалась, когда вся наигранная броня слезет с меня клочками, оставляя на растерзание искромсанное нутро. И мне почти нечем ответить на оскорбление, основанное на додумках пустых голов. Я ведь только один раз поцеловала Мадару, но не спала с ним. И, может, к счастью. Но, видимо, даже одного поцелуя оказывается достаточно, чтобы мир назначил мне цену. Теперь я расплачиваюсь телом, репутацией и каждым взглядом в спину за то мгновение, что, кажется, длилось меньше минуты. Я вдыхаю воздух так устало и сильно, что болят рёбра. Молча встаю, держа в руках пуанты. Острые взгляды незнакомых мне девушек, когда-то неосквернённых злостью, скользят по моему, измученному внутренними тревогами, телу. На секунду воздух становится вязким, будто тянет меня ко дну, умоляя молчать. Даже не меня, а нас всех. Потом я поворачиваюсь. Медленно. Без спешки, без ужаса. Омерзительная идея щекочет и дьявольски чешет язык, желая вырваться сквозь сжатые челюсти. Мне тошно, но я устала. Я больше не хочу сопротивляться этой злости. Теперь она сильнее меня и ружьё на стене обязано выстрелить. Уже одетая в повседневную одежду, Лилит стоит у зеркала, втирая в своё красивое лицо крем болотного цвета. Блестящие волосы стянуты в пучок, губы чуть приоткрыты, как у кошки, что вот-вот выпустит когти. Дева Мария, она воистину наслаждается последним моментом своего подлого триумфа. Я движусь в её сторону тихо. В раздевалке слышно, как кто-то нервно сглатывает слюну.       — Ты права, — говорю я, глядя ей прямо в глаза через отражение зеркала. — Мне, может, и не место в вашем стерильном серпентарии. Но знаешь, что? Я хотя бы не ложилась под директора академии балета, чтобы остаться на бюджете. Молчание. Настоящее, гробовое, режущее. Лилит не успевает даже моргнуть. Я вижу, как по её лицу бежит тень, та самая секунда между шоком и яростью. Осознание тех слов, что вылетели из моего рта, ударяет по ней лавиной. Она дёргается, будто хочет развернуться и ударить. Я сразу же делаю шаг ещё ближе, почти вплотную, вторгаясь в её пространство с опасной грацией. Обнимаю её со спины, и теперь мы обе помещаемся в зеркале полностью. Осторожно кладу подбородок на её дрожащее плечо, впиваюсь отросшими ногтями в талию. Незнакомки, что знают друг о друге всё.       — О, не надо, — шепчу я ласково. — Ты же знаешь, я не из тех, кто будет отрицать. Да, я трахалась с мужчиной. Но не ради привилегий. Ради чувств. Ради боли, которую ты даже не в состоянии понять, потому что у тебя нет ничего, кроме пустоты между ног и надуманных амбиций в глазах. Ты не святая, Лилит. Ты просто проститутка в пуантах. Она дёргается в моих объятьях, пытается вырваться. Я держу её в своих руках так долго, насколько могу. В отражении больше нет двадцатилетних девочек, что ненавидят друг друга до слёз. В зеркале только заигравшиеся дети, что не смогли выплыть из моря соперничества. Дети, что не поняли, когда дружба стала борьбой за место под солнцем.

***

Коридор дрожит от голосов. Лилит вылетает из раздевалки, как пуля, толкнув плечом кого-то из девочек. Тело горит от когда-то родных прикосновений.       — Отъебитесь от меня! — Кричит она, да так громко, что даже за стеной кто-то взвизгивает. Девочка из её стайки, тонкая, розовощёкая кореянка, догоняет и пытается дотронуться до её плеча, говоря на ломанном английском:       — Лилит, послушай, давай…       — Пошла нахер! — Орёт она. — Все пошли нахер, слышите?! Её трясёт. Пальцы дрожат, дыхание рвётся на болезненные хрипы, пульс отдаёт в ушах последней предсмертной мелодией. Она чувствует, как в животе всё крутит, будто кто-то льёт в глотку кислоту. Она влетает в пошарпанный туалет, захлопывает дверь с такой чудовищной силой, что где-то в углу трескается плитка. Скользит к унитазу на нетвёрдых ногах. Сгибается над ним по старой привычке — два пальца в рот и несколько рвотных позывов. Освобождение. Это поможет, всегда помогало. Пусть и ненадолго, но облегчает слишком реальное ощущение себя на дне. Лилит плюётся и ревёт, размазывая остатки крема и рвоты по лицу. Верещит белугой во весь голос, давая всему университету узнать о своей боли, никчёмности и потерянности. Криком, сходящим на хрип, она топит надежду на собственный триумф — она уже проиграла. Тогда, когда напала на ту, кто всегда подхватывал, не давая упасть. Тогда, когда заигралась в соперничество с той, кто на шаг впереди. Хватаясь дрожащими пальцами за грязный ободок туалета с маленькими каплями мочи, она поднимается на шатающихся ногах и плетётся к раковине. В отражении уже не королева, а снова пыль. Оттуда смотрит лицо, которое она больше не узнаёт: след зелёного крема тянется тонким мазком от линии роста волос до середины правой щеки, в уголке губ маленький намёк на прошедший обед, тушь, единственное, что она решила не смывать в раздевалке, стекла по впалым щекам чёрными прожилками, глаза пустые, как две дыры в ад.       — Сука, — вновь рявкает Лилит. — Ты чертова сука, Аморет Кюри! Я это…так не оставлю. Не оставлю… Вода льётся из крана отрезками, ледяная, бьющая в кожу, цвета остывшего чая. Девушка утыкается в раковину, задерживает дыхание и подставляет лицо под неравномерный поток. Выдёргивает лицо из-под воды так же быстро, как сунулась под него, дыша, как загнанный зверь. Внутри ничего не проходит, ненависть только набирает обороты со стремительной скоростью. Мысль созревает мгновенно. Если уничтожить эту дрянь, то только с концами. Стереть так, чтоб не осталось даже намёка на кости. Телефон в руке дрожит синицей. Лилит смотрит на экран, на давным-давно забитый там контакт, и у нее мгновенно пересыхает во рту. Мать Аморет. Арабель Кюри. Имя будто оживает на дисплее, как заклинание. Старуха-ведьма, богиня ада в человеческой шкуре. Она помнит, как однажды слышала ее голос на собрании родителей, мягкий, вкрадчивый, и при этом такой, от которого хотелось упасть на колени, лишь бы она заткнулась. Кто-то говорил, что от одного ее взгляда танцовщицы уходили в слезы. Говорили, что однажды она довела собственного мужа до инсульта просто разговаривая. А еще Лилит знает, что однажды Арабель чуть не убила собственную дочь, разбив той голову статуэткой. Однажды чуть не убила Аморет! Лилит знает: тронешь эту женщину — не выберешься. Но и молчать она больше не может. Не после сегодняшнего. Не после того, как эта чёртова Аморет выставила её перед всеми как шлюху. Шмыгнув носом, она ткнула пальцем по экрану. Гудки. Один. Второй. Ещё есть вариант остановиться, выдохнуть, забыть. Сердце бьётся в горле, как пойманная птица. Щелчок.       — Да? — голос тихий, бархатный, почти ласковый. И от этой ласки захотелось завыть. Лилит сглатывает скопившуюся слюну. Пальцы мокрые, холодные, телефон почти выскальзывает.       — Миссис Кюри… — голос её едва не срывается. — Я… я должна вам кое-что рассказать о вашей дочери. Вам звонит Лилит Борель, я подруга…подруга Аморет. Пауза. Тишина на линии, длинная, вязкая, как омут.       — Она… — Лилит судорожно вдохнула. — Она позорит ваше имя. И Арабель резко усмехается в динамик. Неразборчиво шепчет что-то мимо микрофона. Звонкий стук каблуков отражается ударами молотка по вискам в голове Лилит.       — Я слушаю тебя, милая, — тянет женщина. — Не можешь ли ты более подробно рассказать о том, что творится в забытой богом Японии? Пульс подскакивает до предельной скорости, язык западает в горло, провоцируя тошноту. Лилит может сказать, что звонок — обычная шутка, обматерить ту, кого ненавидела заочно после разговоров с Аморет. Или же может пойти на предательство, пойти на то, что нельзя простить? Наврать Арабель. Загнуть вину и позор Аморет так сильно, что у неё не получиться отмыться от грязи даже после смерти. Но разве Аморет не предала её первой? Разве эта тварь не рассказала всем то, о чём клялась молчать? Разве Лилит заслужила эту боль?       — Вы слышали о Мадаре Учихе? — Сбивчиво шепчет девушка в трубку. — Аморет рассказывает всем о том, что спит с ним за деньги. Ещё…ещё она подстроила падение девочки из Сеула. Она сделала всё так, словно та девочка её толкнула и ту дисквалифицировали. Аморет не появляется на тренировках… Вновь пауза. В трубке слышен резкий щелчок зажигалки и долгий вдох.       — Ещё что-нибудь, милая? — Голос Арабель ниже на две октавы из-за дыма в лёгких.       — Она публично…оскорбляет вас, — мысли испуганно скачут в голове, пытаясь придумать ещё хоть что-то. Лишь бы убедить эту женщину, лишь бы уничтожить бывшую подругу. — Называет продавшейся блядью и грязной бесталанной сукой. В трубке раздаётся резкий кашель, как от удара под дых.       — Я перезвоню тебе позже, — хрипит женщина. Кожа у Лилит холодеет, теряя чувствительность, кровь отливает от губ, оставляя их бесцветными тенями на лице. Она прижимает телефон к груди, уже жалея о том, на что решилась. Но поздно. Она пробудила то, чего касаться не стоило.

***

Дверь противно скрипит, впуская меня в комнату. Лилит вылетела из раздевалки так резво, что когда я выбежала вслед за ней, коридоры молчали, скрывая её шаги. Стыд прожигает душу и оставшиеся шматки совести. Та грязь, что всё-таки вылетела из моего рта, испачкала нас обеих. Вот, как выглядит предательство.       — Аморет! — Резкий крик сбоку от меня заставляет вздрогнуть и быстро обернуться. — Господи, я зову тебя уже третий раз! Что случилось? Лиза сканирует меня глазами, поэтому против воли выпрямляю спину, чтоб не быть позорно похожей на знак вопроса. Шмыгаю носом, пытаюсь отмахнуться от соседки, что пытается дотронуться до моего плеча.       — Завтра все наглые гайдзинки узнают о том, как я стёрла в пыль многолетнюю дружбу с человеком, который вытаскивал меня из боли, — сдавленно шепчу я. Пружинная кровать отзывается противнейшим стоном, стоит мне присесть на неё. Беспокойно бегаю взглядом по комнате, пытаясь хоть как-то выбраться из сдавившего меня со всех сторон отчаяния. Ублюдок Учиха, выбросивший меня за ненадобностью, мои мерзкие слова в сторону Лилит. Что ещё готова я натворить? Что ещё я успею разбить на куски? Je vous Salue, Marie, pleine de grace… Совершенно бесполезная. Дура! Полезла туда, куда тебя никто не звал. Идиотка! Пошла против слова матери, ослушалась, значит получишь в три раза больше боли, потому что заслужила! Le Seigneur est avec vous… Потеряла ту, кого ценила сильнее жизни. Стерва! Спасибо, что хватило ума не орать на весь институт тайну, что клялась хранить в сердце до смерти. Тварь! Подумала только о себе, забыла обо всём, что делала подруга для тебя! Vous êtes bénie entre toutes les femmes et Jésus, votre enfant, est béni… Звонкая пощёчина приводит в чувства значительно быстрее, чем внутренняя демагогия. Похолодевшей ладонью прикасаюсь к горящей стороне лица и обомлело поднимаю взгляд. Глаза Лизы напоминают две большие чашки, потому что раскрылись до предела. Рот её то открывается, то закрывается.       — Я… — Соседка подходит ближе на шаг, нервно качая головой в отрицании. — Я так испугалась, ты просто начала игнорировать всё, что я тебе говорю! Ты словно выпала из пространства! Потом начала молиться тихим шёпотом! Господи! Последнее слово вылетает из неё на русском языке, поэтому я лишь приподнимаю бровь, всё ещё держась за щёку. Лиза сбивчиво тараторит на незнакомом мне языке, периодически крича и тыкая пальцем куда угодно. Резко дёргает рукой и заезжает слабо сжатым кулаком мне по носу, но с такой силой, что я сразу хватаюсь за него и страдальчески мычу.       — Я поняла, я виновата, но хватит меня избивать!       —  Блять, что здесь творится? — Полина стоит на пороге комнаты с настолько растерянным лицом, что ни я, ни Лиза не сдерживаем вырвавшийся спасительный хохот. Трелью он летит по комнате, снижая градус напряжения практически до нуля. Неудачная одиночная драка, незаконченная молитва и подлетевшие на лоб брови второй соседки сработали как лучшее успокоительное. Проблемы, окружившие меня на пару мгновений, становятся настолько маленькими и незначительными, что у меня получается втянуть в грудь спасительный воздух, чтобы вновь вытолкнуть его из себя смехом.       — Вы абсолютно конченные, — страдальчески тянет Полина, заваливаясь ко мне на кровать. Фривольно закидывает ноги мне на колени, качает головой. — От чего вас так распёрло, ну-ка делитесь, настроение ниже плинтуса.       — Я дважды ударила Аморет, — слёту выпаливает Лиза. Она хохочет, замечая, насколько сильно вытягивается лицо русской подруги от удивления. — Первый раз специально, второй раз она сама подставилась!       — La ferme! — Кричу я, давясь остаточным смехом. — Ничего я не подставлялась! Я не…       — Стоп! Брейк! — Полина вскидывает руки, останавливая спор. — Какого хрена ты ударила её в принципе? Я закатываю глаза:       — Потому что я начала молиться на французском, игнорируя всё, что говорит мне Лиза. Это же очевидно! Лицо соседки кривится в немом вопросе, выпрашивая подробности.       — Лиз, ты можешь открыть общий чат балерин прямо сейчас? — Нехотя спрашиваю я. Девушка молча достаёт телефон. На двадцатую секунду поиска её рот приоткрывается. Глаза бегают по экрану, выискивая лишнюю информацию.       — Быть того не может, — тянет девушка. — Лилит серьёзно легла под директора академии? Полина подскакивает с кровати с молниеносной скоростью и выхватывает чужой телефон из рук. В этот же момент мой внутренний шаблон нещадно трескается по швам, когда я вижу, что всегда сдержанная соседка чуть ли не сходит с ума, читая то, из-за чего я мысленно сходила с ума. Внутренняя боль не испаряется, она прячется в тёмном уголке сердца. Все мысли отходят на второй план, стоит мне начать подробно рассказывать о стычке между мной и Лилит в раздевалке. Лиза беснуется с такой громкостью, что звенят стёкла. Просит у меня прощения за то, что не подождала меня после тренировки. Сердце сжимается в испуге.       — Я должна была догадаться о том, что эта мадам не оставит ситуацию в покое! — Соседка сжимает мои ладони в своих. — Мне жаль, что я оставила тебя одну на потеху этим пираньям. Это больше не повториться, клянусь. Глаза предательски щиплет.       — Эй, — Полина слегка бьёт своей ногой мою. — Я постараюсь узнать адрес составителя команд тренировок и насру ему под дверь, чтоб меня перевели к вам. Мы друзья, так что должны держаться вместе.       — Мы… — Мой голос тонет в горле. — Друзья? Лиза, успевшая отойти к шкафу, оборачивается на меня через плечо. Её улыбка такая яркая, что внутри сразу всё расцветает под её светом. Полина вновь осторожно бьёт меня по ноге, тихо усмехаясь. Её чёрные волосы лентами растекаются по плечам, обнимая худое тело.       — Конечно, — в унисон говорят они. Сердце избавляется от оков.        — Ты будешь нашим другом так долго, что тебе станет скучно от приевшихся лиц, — Лиза застенчиво машет рукой, словно пытается оттолкнуть меня, хотя я всё ещё сижу на кровати. — Но причина этого перформанса с молитвой не только в Лилит, да? Как там твой роман? На последующем простом признании в своих чувствах и недугах закончилась моя трагедия. То, что мне переворачивало внутренности, перечёркивало мечты, убивало веру в людей, этим двум кажется мелочью. Ты её опозорила? Подумаешь! Она начала нападать на тебя первой! Он оттолкнул? Подумаешь! Он наверняка приедет. Он не сказал тебе ни слова перед тем, как ты уедешь? Подумаешь! Мир без него не рухнул, Аморет! А когда Полина неловко обнимает меня и чуть прижимает к себе в конце моего монолога, я, наконец, понимаю одну важную вещь. Дружить надо отчаянно. Дружить так же упорно, как крутить тошнотворные пируэты — не останавливая взгляд ни на зрителях, ни на собственном ужасном прошлом. Погружаться в дружбу с головой, не думая о том, стоит ли оно того или нет. Просто делать это и идти вперед, как бы тяжело ни было. И однажды, поднявшись на самую вершину своего опыта, понять, как прекрасна эта осознанная дружба и как волшебно она может сиять даже в самую мрачную ночь. Я всегда огладывалась. Из-за этого спотыкалась и оставалась рядом с той, кто всегда завидовал мне. Я не знала, к чему меня приведёт дружба с Лилит. Не думала о тех рисках, о которых мне шептала мать всё детство. «— Аморет, — придыхание в конце, недовольный тон. Знакомые нотки недовольства в голосе матери. — Эта девочка с неаккуратными косами пытается дружить с тобой? — Нет, матушка, — лишь бы Арабель поверила в эту ложь. Дева Мария, молю тебя. — На всякий случай запомни: такие люди недостойны твоего взгляда. Они злы и расточительны на лишние действия. Одним словом - бедняки». В её безумных речах всё же проскакивали здравые мысли. Не каждый день, даже не каждый месяц, но цепкая к мозгам правда точно застревала внутри меня. Возможно, не все доводы были верны, но точно были близки к истине. В случае с Борель главную роль сыграла случайность. Бедняки действительно оказались злыми и расточительными на лишние действия. Возможно, мне стоило оставить маленькую Лилит в том коридоре одну. Стоило отряхнуть руку от штукатурки и ждать этого года. Ждать того момента, когда я смогу свободно дышать сладковатыми духами Лизы и кутаться в тёплую кожаную куртку Полины.