13. Останься...

«Когда ребенка пугают, порют и всячески огорчают,

тогда он с самых малых лет начинает чувствовать себя одиноким»

Дмитрий Писарев.

Просыпаться под крики Лизы — худшая пытка, которую я могу себе представить. Удары матери теперь отдалённо кажутся нежными прикосновениями. Тем более она никогда не кричала. Хоть какой-то плюс у этой женщины есть.       — У кого-то сегодня день рождения! — Визг соседки в самое ухо. — Тебе нельзя спать, сегодня самый крутой день и он твой!       — Вот, блять, именно, — бурчу я хрипло, всё ещё держа глаза закрытыми. — Этот день мой и Хамфри Богарта. И именно в этот день я хочу выспаться.       — Подобные отговорки с Лизой не работают, дорогуша, — тянет Полина, заваливаясь на меня. — Она разбудила меня на три часа раньше, что для тебя уже по-божески. Поэтому сейчас, будь добра, открой глаза и сделай вид, что тебе всё нравится. Вся комната оказалась увешанной гирляндами, что мигают в эпилептических припадках, освещая каждый угол. На расшатанном столе неловко стоят две коробки, криво обклеенные праздничной бумагой в цветочек. Скатившаяся с меня на пол Полина одета в клоунский костюм, словно пять минут назад вылезла из малобюджетного абстрактного фильма, который уже третий день крутят по университетскому каналу. Лиза, в свою очередь, надела на себя костюм Человека-Паука. Меня сразу же начинает раздирать громкий смех.       — С днём рождения! — Снова кричит Лиза. Однако сейчас она это делает рядом с Полиной, из-за чего та сразу начинает тереть пострадавшее ухо. — Быстрее открывай подарки, не лежи просто так. В первой большой коробке лежит внушительный набор для ухода за кудрявыми волосами. Однако я понимаю это только после объяснений Полины, потому что все надписи на этикетках на русском языке.       — У меня двоюродная сестра кудрявая, — соседка ёрзает, сидя рядом со мной. — А ты обладательница самых крутых кудрей, которые я только могла видеть, поэтому… Договорить она не успевает. Её объятья пахнут ментоловыми сигаретами, недосыпом и цитрусами. Тонкие руки нервно стучат по моим плечам, пародируя любовь к настолько тесному контакту. От моего «спасибо» девушка тушуется и замолкает окончательно, прекращая бурчать под нос. Оглядывая комнату, она сразу встаёт с кровати и отходит на безопасное расстояние, чтобы я не смутила её новыми прикосновениями. Во второй большой коробке лежат абсолютно божественные бордовые пуанты. Несколько пачек универсальных пластырей и вкладышей, ленты цвет в цвет и чуни блевотно-розовой расцветки. На лице цветёт кривая улыбка. Неуклюжая, растерянная. Только я набираю в лёгкие воздух, чтобы поблагодарить, Лиза прыгает на меня, обнимая. От её рук пахнет безопасностью и теплом. От её лёгкого поцелуя в щеку вокруг витает запах терпкой полыни.       — Я даже не знаю, что вам сказать, — наконец говорю я. Растерянно тру ладони друг о друга, пытаясь собрать в кучу расшатанную удивлением психику. — Я никогда не отмечала день рождения. И подарки…тоже никогда не получала. Улыбка Лизы тает медленно. Губы сжимаются в тоскливую полоску, напоминая шрам. Полина лишь жмёт плечами, словно у неё ничего внутри не дрогнуло от моего признания. Она идёт против себя и прикасается ко мне по собственной инициативе. Слабо сжимает плечо. Недолго, но достаточно для того, чтобы я почувствовала поддержку.       — Что ж, теперь такого не будет, — говорит она, усмехаясь. — Лиза просто так этого не оставит. Внутри что-то прорастает. Очень нежное и трепетное. Хочется остаться в общажной комнате и никогда отсюда не выходить. Уют и тепло, ранее мне незнакомые, баюкают подозрительно быстро. Глаза позорно слезятся, и я даже не могу их быстро вытереть, потому что соседки сразу начинают ворковать вокруг меня, заметив это недоразумение. Всё это чуждо. До вчерашнего дня дружба была небезопасным местом. Это была очередная война, из которой мне нужно было выйти невредимой. Ну или хотя бы живой. «Дружба» — всегда была поганым словом. Лживым, лицемерным, непостоянным. Это до боли растяжимое понятие, в котором нет уверенности. Новый день всегда мог закончиться отсутствием друзей или приобретением новых. Ничего, кроме привкуса дерьма, «дружба» обычно не обещала.

***

Университетская столовая кипит жизнью. Огромное пространство заполнено студентами с ужасными синяками под глазами. Зимняя сессия подходит к своему логическому завершению, добивая даже самых стойких.  Длинная очередь выглядит как неудача, но проходит для меня незаметно, потому что каждую минуту меня распирает смех. Хотя видеть такое огромное количество людей в университете странно, вчера был сочельник, а сегодня все послушные и умные детки должны распаковывать подарки. Видимо, в Японии каждый второй — непослушный ребёнок.       — Клянусь богом, вон тот пацан в синей куртке занимается сексом со своей матерью, — говорит Полина с абсолютно плоским лицом. Лиза и я, не сговариваясь, кричим протяжное «фу!» на всю столовую. — А вот эта девочка с зелёными волосами…Нет, Лиз, не эта, другая! Да, да, эта! Вот она мастурбирует огурцом сорта «Аллигатор».       — Я каждый раз в остаюсь абсолютном шоке, стоит тебе открыть рот, — тяну я, улыбаясь. — М, кстати, я давно хотела спросить, как проходят тренировки вдали от нас? Стоит вопросу достигнуть Полины, как она складывает брови домиком и издаёт крайне разочарованный звук. В середине декабря всех балерин разделили на два лагеря. Японии настолько плевать на этот конкурс, что они выделили всего двух преподавателей балета. Эти женщины настолько несчастны, что, мне кажется, они мечтают о пуле в лоб сильнее, чем об оргазме, подаренным Такуя Кимура.       — Это полнейший мрак, — отвечает соседка. — Такое чувство, что всем на нас насрать. В зал может войти кто угодно и заорать что угодно. Саске рвёт и мечет. Он захаживает в нашу группу по несколько раз за тренировку и если он видит в списках что-то связанное с Францией, даже отдалённо, его начинает разносить на мелкие атомы. Эта девчонка, Агнес вроде, вот ей досталось больше всех. Учиха орёт на неё постоянно.       — Putain de merde, — недовольство вырывается из груди. — Этого мне ещё не хватает для полноты картины.       — А ты имеешь к этому какое-то отношение? — Лиза приподнимает бровь.       — Нет, — поспешно отвечаю я, выставляя перед собой руки. — Совсем нет. Хмыканье соседки тонет в горле, как только она видит, что повариха наваливает в мою тарелку мерзотнейшую кашу, которая похожа на сопли консьержки из общежития. Стон разочарования вырывается из моего горла почти всё время, пока я иду к свободному столу. Протолкнуться сквозь толпу тяжело, особенно когда каждый третий пытается сфотографировать меня. Кто-то дёргает меня за кудри и открывает рот в восхищении, когда она пружинится в обратное состояние. Почти рычу, пытаюсь собрать волосы одной рукой, что, мягко говоря, получается плохо. Раздражённая и с испорченным за несколько минут настроением, вываливаю кашу на прыщавого японца, когда тот начинает снимать меня на видео с включённой вспышкой.       — Устроили цирк уродов, — шепчу я тоскливо себе под нос, садясь за единственный свободный стол. Делаю я это не смотря на дальний угол стола, и сразу же отталкиваю от себя пустую тарелку. Сбоку раздаётся сдавленный крик, а после него звук отодвигающегося стула. Я сразу же смотрю туда, в надежде на то, что это не очередной японец, который успел возбудиться от одного только взгляда на мою бледную кожу. Однако передо мной только бледный Марк, застывший в полуприседе с дрожащей губой. Мой рот открывается от приступа поглощающего каждую клеточку организма ужаса. Лицо парнишки синее с одной стороны и жёлтое с другой. Клок волос у висков отсутствует, а на брови маленький пластырь.       — О Мария, — выдавливаю я из себя, привставая из-за стола. — Что случилось? Марк усмехается в неверии и качает головой в искреннем недоумении. Хромая на одну ногу, он, видимо, пытается сбежать от меня. Несмотря на его внешнее предсмертное состояние, улепётывает парень со скоростью реактивной ракеты. Нагоняю я его уже на выходе из столовой и совершенно выбиваюсь из сил. Очередная волна искушённых на зарубежных зверушек японцев довела до настоящей усталости.       — Не иди за мной! — Кричит Марк, оборачиваясь на меня через плечо. — За мной следят! Они убьют меня, если узнают, что я был рядом с тобой!       — Чего? — Я вскидываю руки. — Что ты несёшь, Марк? Он, наконец, останавливается, поворачивается ко мне всем телом. Воровато оглянувшись по сторонам, парень резко хватает меня за руку и начинает куда-то тащить. Игнорируя мой испуганный звонкий голос, он заводит меня в пустой кабинет. Бежит к окнам и начинает задёргивать все шторы. Полутень, повисшая между нами, немного успокаивает его и Марк начинает хрипеть, быстро тараторя. Как только его речь становится отдалённо похожей на человеческую, до меня начинает доходить смысл:       — Те люди, которые схватили меня, — воздух выходит из него нервными клочками, а в глазах стоят слёзы, — они раздели меня догола на какой-то трассе. Они выбили из меня всё. Единственное, что они повторяли, когда срывали с меня одежду — твоё имя. А потом сказали одну фразу, которую, поверь мне, я запомню на всю жизнь: «если господин ещё хоть раз увидит тебя рядом с Аморет, то прикажет нам убить тебя. Молись, чтобы он ослеп». Поэтому, пожалуйста, — Марк пытается сесть передо мной на колени, но я подхватываю его, крупно дрожа. Из его глаз катятся крупные горькие слёзы, когда он смотрит прямо в мою душу. — Я не хотел, Амор! Я не хотел всего этого, прости, прости… Оглушённая, отступаю от него, пытаясь хоть как-то совладать со звоном в ушах. Парень начинает на меня наступать, всё ещё рыдая. Из горла рвётся испуганный крик, когда я вижу его резкий порыв приблизиться. Вылетаю из кабинета и, распихивая зазевавшихся студентов, бегу в общежитие, хотя совершенно не понимаю где я. Стены то сужаются, то расходятся. Надо мной смеются потолки, когда мне кажется, что ещё чуть-чуть и они рухнут оземь. В очередной раз оглянувшись на бегу, я влетаю в кого-то с размаху. Звонкий визг летит прямо в грудь человека, обхватившего меня руками. Пытаюсь выбраться из ловушки, извиваясь лозой. Чья-то ладонь зажимает мне рот и меня снова начинают куда-то тащить. Тону в панике, погружаюсь в испуг с головой до того момента, пока меня не начинают трясти, схватив за плечи железкой хваткой. Я замолкаю только тогда, когда вижу перед собой напряжённое лицо Дейдары. Рыдания вылетают из меня вперемешку с облегчением. Обнимаю застывшего парня, утыкаясь в его плечо.       — Я думала, что это он, — сквозь рыдания выдавливаю из себя слова, пока меня укачивают твёрдые руки. — Марк сошёл с ума. Он хотел… Oh, Vierge Marie, je suis vraiment désolé... Pardonnez-moi, je n'ai pas voulu faire ce cauchemar... Дейдара баюкает меня порядком десяти минут, грея в объятьях. Как только слёзы и икота из-за недостатка воздуха сходят на нет, я замечаю, что меня посадили на диван в пустующей рекреации. Светловолосый на удивление сидит тихо. Его брови сходятся к переносице, образовывая глубокую морщину. Обычно весёлые глаза до сих пор горят растерянностью. Его телефон разрывается от уведомлений, однако он даже не думает отвлечься на него.       — Давай я отведу тебя в общежитие, — говорит Дейдара, ловя на себе мой взгляд.       — Хорошая идея, — ответ вылетает из меня хрипом. — Я возьму пуанты, потом вернусь сюда. Балет всегда помогает.       — Даже не думай, — чуть ли не рычит куратор, хватая меня за предплечье. — Ты рыдала от страха и бегала по всему университету. Я не спрашиваю тебя о том, что произошло, потому что прекрасно вижу, что ты не расскажешь. Будь добра, не ставь меня в положение, в котором мне придётся связываться с официально предоставленным психологом для поддержки балерин.       — Ты не понимаешь, — я встаю с дивана и коротко качаю головой. — Мне правда станет лучше, если я вымотаю себя физически… Хмурое лицо Дейдары служит мне ответом. Дорога до общежития проходит в неуютной тишине. Каждый поворот по пути выглядит опасным, отдаёт могильным ужасом. Хватаясь за рукав кофты куратора, я не думаю над тем, что выгляжу нелепо. Перед глазами до сих пор стоит Марк, от которого веет сумасшествием, в котором я виню себя.

***

      — Где ты была? — Лиза начинает выяснять отношения, как только я появляюсь в комнате. — Всё идёт не так, как я распланировала! Ты просто сбежала, словно все наши с Полиной потуги…       — Меня к своему психозу не приплетай, — темноволосая чуть ли не шипит, пытаясь достучаться до подруги.       — Да о чём вы вообще?! — Нервы сдают окончательно. Мои губы дрожат, а руки раскинуты в стороны в непонимании. — Я не сбегала, я увидела Марка, хотела поговорить с ним. Он…всё его лицо в синяках, он хромает. Я просто хотела узнать, что с ним произошло, но этот придурошный просто схватил меня за руку, рассказал мне про…       — Про что? — Спрашивает Лиза с видом, будто я её не убедила. Она с вызовом скрещивает руки на груди.       — Да что с тобой такое? — Кричу я, не выдерживая. — Я не понимаю, чего вы от меня хотите с этим праздником. Единственный подарок, который я получала на день рождения за всю жизнь — это сокращённая до десяти часов тренировка и отсутствие побоев по утрам. Вечером мне приходилось прятаться, если я дышала не с той тональностью! — Полина пытается подойти ко мне, вытянув руку, но я отскакиваю от неё, разъярённая. — Вы хотите добиться от меня радости и лёгкого принятия новых условий игры, но я так не умею! Я не знаю как себя вести, когда со мной обращаются хорошо, я привыкла замазывать синяки тональником, приучила себя, как собаку Павлова, реагировать на любые звуки, как на прелюдию к побоям! Последние слова даются с трудом. Осознание своей неполноценности приходит лишь после внятно произнесённых слов, обнажающих сущность проблемы. Сочувствие в глазах Лизы отдаёт холодом. Тем самым холодом, которым сопровождалось всё детство. Настежь открытые окна, дрожащие пальцы, синие губы, закатывающиеся в усталости глаза. Всё это — оттуда. Из Франции, где на меня во все глаза смотрело одиночество из тёмного коридора. — Забудьте, — говорю я с вырванным сердцем. Я почти чувствую, как пропадает пульс, как из уголка губ на пол капают бордовые капли ещё тёплой крови. Иллюзия смердит правдой, разъедая больное, одинокое тело. Тишина звучит реквиемом по мечте. Пространство вокруг меня снова опасно сужается, подталкивая к очередному краю. Всего шаг и я вновь почувствую свободное падение и бьющий в лицо ветер, что будет отдавать покинутостью, почти сиротством.       — Знаешь, когда мне становиться совсем паршиво из-за воспоминаний, я танцую до сумасшедшей усталости, — тихо начинает Полина. — Сегодня главный зал должен быть закрыт, по крайней мере, я не слышала про крупные выступления в ближайшее время. Однако через вечно открытую гримёрку есть вход. Быстрее всего пройти туда через старое крыло. Поднимись на второй этаж, иди в самый конец левого коридора, пока не упрёшься в стену и поворачивай направо, там будет обшарпанная дверь. Благодарность кипит в груди, прямо на месте вырванного сердца. Слова, сказанные в попытке не усугубить ситуацию и сбавить накал непонимания, образуют аккуратные стежки, прикрывая развороченную в мясо грудь. Лиза помогает мне собрать вещи, нужные для внеплановой тренировки и находит мои наушники. На протянутых чужих ладонях они выглядят как искупление и признание вины. Соседка совсем поникла. Из неё не рвутся извинения, она понимает, что они будут неуместными и до боли глупыми. Однако зелёные глаза горят раскаянием. И мне этого достаточно, чтобы сразу простить.

***

Зал встречает тишиной. Ищу за кулисами на ощупь рычаг света и как-только рукой дотрагиваюсь до чего-то отдалённо напоминающее то, что мне нужно, дёргаю. Над сценой загораются три светильника. Они поочерёдно моргают с минуту-другую и после начинают гореть бесперебойно. Прищурившись, пытаюсь разобрать надписи на японском рядом с тем рычагом, который я опустила, чтобы найти другой, отвечающий за свет за кулисами. Ничего не понятно, что логично. Плюю на эту затею с угадайкой, не дай бог я что-нибудь дёрну и весь Токийский институт взлетит на воздух. Хоть я вижу в темноте очень плохо, лучше оставить то, что есть, чем устраивать тут часовую световую дискотеку, пока я найду нужный выключатель. Мне вообще стоит поблагодарить всех божеств всех пантеонов, что светильники над сценой удалось врубить с первого раза. Дышать становиться в разы легче. Губы складываются в неуверенную улыбку. Разуваюсь и натягиваю родные пуанты, которые сразу же становятся продолжением уставших ног. Ленты обвивают щиколотки змеями. Я в совершенно глупом образе, который состоит из серых лосин, растянутой кофте без горла и танцевальных пуантов. Надежда на будущее балета, ага. Но сама близость сцены дарует радость. Это ли не настоящее счастье? Телефон тихонько дребезжит, привлекая внимание. Пальцы начинают дрожать, стоит мне только посмотреть на имя абонента, приславшего сообщение. Перед глазами быстрыми слайдами мелькают лужа крови, растёкшаяся около моего лица, дрожащие наращённые ресницы и худые чужие руки, щипающие меня за плечи. Ладонь почти прирастает ко рту, пока я зажимаю его, пытаясь сдержать судорожный крик. Ощущение свободы пропадает, обнажая на шее тугой ошейник. Сообщение от: Арабель Кюри. Не брать трубку. «Ты доигралась, Аморет» И сцена становится для меня исповедью, раскаянием. Подскакивая на дрожащих ногах, я сразу становлюсь в исходное положение, забыв включить музыку. Наушники сиротливо остаются лежать около мобильника, хранящего пропитанные ядом слова. Мелодия звучит в голове, выученная от корки до корки за долгие годы боли и холода. Я танцую одна. И тело мое двигается не ради красоты, а ради выживания, где каждый шаг — открытая рана, каждый поворот — воспоминание, от которого никуда не сбежишь. Я танцую так, будто бы всё внутри меня рвётся наружу: что было сжато, утрамбовано, замолчано. Всё получает долгожданную форму. Выстреливает пружиной в пустой зрительный зал, что кричит на меня оглушающей тишиной, что отзвуком походит на автоматную очередь. Дыхание, удары сердца, треск костей и хруст мышц становятся метрономом, предостерегающим от ошибок. Однако я уже давно не на пределе. Точка невозврата маячит далеко позади меня. Сейчас она похожа на издевательство, упущение, ведь я пролетела мимо неё на полной скорости. Я сгибаю ногу в очередном прыжке. Мать мелькает перед глазами. Как обычно строгая, холодная и с лицом из стекла. Скаля зубы, она наблюдает за мной с пятого ряда, считая каждый недочёт. Сквозь счёт метронома проскакивает её зубовный скрежет. Проваливай! Следующая фигура — моя Лилит с насмешкой, от которой всё хочет вновь сжаться. Она сидит в седьмом ряду, кривит лицо в презрении, специально не хлопает и закатывает глаза. Жевательные мышцы начинают нещадно болеть, хоть я их и не напрягаю. Счёт метронома почти теряется, глохнет на фоне боли. Проваливай! На одном из поворотов замечаю Учиху Саске, притаившегося в третьем ряду с края. Его глаза, которые хранят то глубокое презрение, что можно различить за доли секунды по характерному прищуру. Воспоминания о его резких словах пронзают тело, остаются шрамами и тату, оставляя на оголённых местах фразы, которые я никогда не смогу смыть. Останется только срывать с себя кожу кровавыми ошмётками. Проваливай! И, наконец, Мадара. Не имя даже, чувство. И вот мой танец становится криком. Останься… Я взмахиваю руками, словно хочу разорвать сдавивший меня воздух, и в каждом моём движении страх, вина, ненависть и то странное, тихое безумие из которого рождается жизнь. Мои плечи дрожат, на губах соль. Это слёзы, что текут, но не мешают. Я плачу вслух, телом. И когда наступает момент прыжка, я знаю, что это последний. Я отталкиваюсь от пола с силой, будто вырываюсь из себя прежней. Оставляю в старом изношенном теле всё, что тянуло меня вниз. Время растягивается. В воздухе невесомость, миг, в котором стирается всё: и боль, и стыд, и прошлое. Я зависаю в этой секунде, как птица, что впервые поняла, зачем ей даровали крылья. Приземление мягкое, как утренний снег. Я опускаюсь, колени касаются сцены, голова склоняется. Тишина. Метроном останавливается, затихает боль. Внутри зияет пропастью пустота. Сцена дрожит от моего дыхания. Мир замирает. И вдруг — звук. Хлопок. Потом второй. Я поднимаю глаза, свет прожекторов режет зрачки и мне нужно мгновение, чтобы различить фигуру. Он стоит у края сцены. Чёрный костюм, белое лицо и эти глаза, в которых не гордость, не похоть, не власть. В них смиренное восхищение. И боль, такая человеческая, что от нее перехватывает дыхание. Он словно протягивает её мне на раскрытых ладонях. И я не могу от неё отмахнуться, потому что уже успела увидеть, различить. Знакомые ноты разбитой души настолько созвучны с моими, что не хватает сил отвернуться. Мадара. Всё-таки не показалось. Он стоит тихо, прямо, почти торжественно, как человек, который уже пережил собственную смерть. И всё же в каждом движении его глаз нежность. Неосознанная, опасная. Мадара не двигается, не приближается, не зовёт. Просто смотрит, будто запоминает. Внутри он знает, что все кончено. Мы чувствуем это и отмахиваемся от боли, что нечаянно раскрыли друг перед другом. Смахиваем понимание ресницами, прогоняя с глаз осознание всей трагедии. Я стою перед ним, живая и горящая, как никогда сильная. И понимаю, всё, что я чувствовала, во что верила, что ненавидела, всё сплавилось в один миг, один вдох, взгляд, что теперь принадлежит не мне. И я вдруг ясно осознаю, что это и есть истинный конец. Тот редкий, совершенный момент, когда всё, что между нами было: боль, вина, страсть, разрушение, обретает смысл только потому, что больше никогда не повторится.