14. Беркут

Самые тихие слова именно те, что приносят бурю.

Разворачиваюсь на сто восемьдесят, чтобы не видеть взгляд Мадары, который струится наигранным сочувствием. Глубоко дышу, пытаясь успокоить сердце, что рвётся наружу. Подальше от меня самой, сквозь клетку рёбер и нескончаемую пустоту одиночества — прямо к нему в руки. Хочется жестоко отхлестать себя по щекам. Или, что будет даже лучше, вернуться в общежитие и попросить Лизу, мою добрую, бесконечно заботливую подругу, притвориться моей матерью. Чтобы она избила меня, наплевав на жалобные мольбы о пощаде. Хочу, чтобы эту любовь из меня выбили наконец-то. Боль невыносима, поэтому я готова на любые способы, которые способны избавить меня от неё.                                                                                                             Сам отверг, сам оставил, сам отрёкся. Так зачем вернулся?       — Аморет, — его голос в глухой тишине зала звучит надтреснуто. Раскаяние кипит в его тоне, но верить в придуманное мною самой — опасно вдвойне. Я сразу же вскидываю руку, так и не поворачиваясь к нему лицом:       — Нет. Нет у меня больше сил. Зачем ты пришёл сюда? Чтобы снова с царской руки кинуть мне право на бег к твоим ногам? Право на очередную попытку выторговать хотя бы каплю участия?       — Постой, — я слышу, как он поднимается на сцену. Теперь это театр не одного актёра, а двоих. Сейчас он снова выпотрошит моё сердце, перед этим погрев его на ладонях, внушая мне безопасность. Его голос врезается мне в спину, чудом не оставляя синяки и кровоточащие раны. — Ты...должна понимать, что наш…союз? Даже не знаю, как назвать то, что происходит между нами, но пусть будет союз. Всё это — не романтическая история любви и бесконечного принятия. Моя жизнь — живое воплощение постоянных потерь.       — А моя нет? — Резко разворачиваюсь я к нему. Сообщение матери теперь не кажется такой проблемой. — Я должна была умереть от рук той, что родила меня. Разве моя жизнь лучше?       — Ты бы спокойно продолжила жить в безопасности, если бы не встреча со мной, — Мадара возвышается надо мной, как скала. Одним своим видом он заставляет меня поверить в то, что только его позиция верна, но…       — В безопасности? — шиплю я гневно, подходя ближе к его отстранённой фигуре. Он неотрывно следит за мной, но не предпринимает ничего, когда я тыкаю ему пальцем в грудь. — Безопасность — это когда тебя любят. Любят, а не бьют, Мадара. О какой безопасности может идти речь, если я несколько раз попадала в больницу из-за любящих рук матери? Твои речи да обмотать их вокруг шеи бечёвкой, чтобы у тебя не было возможности выплюнуть подобные слова снова! Он молчит, никак не реагируя на мой гнев. Его твёрдый взгляд пытается придавить меня, остудить, но злость, бурлящая внутри, не даёт подчиниться. Его власть не распространяется на меня, пока я ему никто.       — Да плевать мне, скольких ты похоронил, — шепчу я, желая добить Мадару окончательно. Губы дрожат от тех слов, что сейчас вылетят прямо ему в лицо. Но руки… Сейчас руки не могут дотронуться до него не нежно. Они ложатся одеялом на его щёки, притягивая ближе — на высоту моего взгляда. — Я похоронила юность под обломками чужих мечт и надежд. Моя мама пробила мне голову статуэткой. Она пыталась задушить меня ночью подушкой. Она…убивала меня. Мой судорожный вздох мешает мне договорить. Внутренняя дрожь вынуждает отвернуться, чтобы Мадара не видел того, что разрушает меня ежедневно. Меня саму. Настоящую, напуганную…маленькую. Как только мой внутренний ребёнок прячется в глубину души снова, дышать становиться немного легче.       — Мне плевать на твою боль, — шепчу я жестоко, снова смотря в глаза мужчины. Я вижу, как в них плещется горе. Словами я режу его без ножа, но я не чувствую сочувствия. — У меня есть своя. Пальцами трепетно оглаживаю его лицо, которое стало пустым после того, как я замолчала. Мои плечи трясутся от усталости и подступающих слёз, но я продолжаю смотреть и держаться за того, кого люблю. Привстаю на носки, ровняясь с ним в росте. Внешне Мадара остаётся неприступным, холодным, недосягаемым… И одиноким. Невесомо целую его в губы, еле касаясь. Этот прощальный поцелуй отталкивает нас двоих до точки отсчёта. Мы наконец-то поняли друг друга. В самый отчаянный момент, который иллюзорно ломает мне кости. Боль где-то внутри, на глубине похороненных личных мечт. Затаилась в венах, затерялась в сосудах и тяжёлым свинцом заставила сердце рухнуть вниз. Мы познакомились, когда расстались. И в этом есть та жёсткая ирония судьбы, которую не вычитать из методичек и не вырвать пожелтевшей страницей из книги. Видимо, мы были созданы для того, чтобы узнать друг друга на выходе из мёртвой петли событий. У меня, кажется, больше нет ничего. Ни надежд на лучший исход, ни иллюзий, ни планов на завтрашний день. И от этого так больно. Теперь я понимаю, что он боится похоронить и меня, как сотни тех, кто, наверное, был ему близок. Будет легче, если меня не будет рядом с ним совсем. Чтобы ему не пришлось ничего и никого защищать, чтобы он не стремился что-то доказать, чтобы он более не был обязан притворятся участным к моей хрупкой сути. Чтобы он, наконец, стал свободным. Хотя бы от меня. Его губы совсем не двигаются, они тоскливо соприкасаются с моими на секунду. Учиха даже не закрыл глаза, лишь смотрел вниз, упираясь разбитым взглядом мне в переносицу.       — Мы делим моё тело на двоих, — шепчу я, опускаясь обратно на пятки. Отхожу на шаг, второй, третий. Теперь я около кулис, ещё мгновенье и они спрячут меня за своими огромными шторами. — Рано или поздно оно не выдержит. Ты столько раз отвергал меня, так зачем ты здесь? Чтобы сказать мне о том, что наш…союз непозволителен в последний раз? Теперь я понимаю это. Поняла до того, как ты появился здесь. Я влюблена в тебя, Мадара, но я не собираюсь ломать себя ради этой любви. Меня всю жизнь дробили на куски, поэтому я не хочу продолжать дело своей матери своими руками. Темнота кулис встречает меня объятиями. Здесь прохладно, поэтому вздыхаю глубоко и резко, наполняя грудь воздухом до отказа. Свобода ощущается пустотой и ядерным пепелищем в груди. Эта пустота внутри не обещает счастья и исполнения грёз. Я растерянно застываю на месте, не понимая, что теперь делать. Не из-за того, что больше нет возможностей — их слишком много. Мадара, сами мысли о нём, помогали мне заземляться. Теперь же в голове гул — все видимые возможности ведут в никуда. За рёбрами набатом орёт сердце, разбитое мною самой вдребезги. Сердце всё ещё помнит, что я успела построить ласковую картину жизни, где внутри было огромное поместье. Были стены, за которые можно было спрятаться, даже если они давили. Были придуманные правила, которые можно было нарушить во сне. И в этом была своя иллюзия выбора. Внутри был кто-то, на кого можно было злиться, кого можно было винить, с кем можно было спорить до сорванных в крике связок. А теперь я ушла. Сама. Вычеркнула из личных воздушных замков единственную фигуру, рядом с которой хотелось видеть себя в зеркале по утрам. И теперь не с кем спорить, некому показывать своё гордое и неприступное «я». Не на кого оглядываться, сверяя свой нетвёрдый шаг с чужим «нельзя». Воздух снова спасительно врывается в лёгкие, помогая вырваться из плена мыслей. Промаргиваюсь и понимаю, что загнала себя в очередную ловушку. Надеяться на зрение бессмысленно. Я всегда плохо видела в темноте, а сейчас ситуация ещё более плачевная. Когда я прибежала сюда, забила на включение запасного света, поэтому теперь ищу свою сумку вслепую. Если бы мать написала мне снова, то было бы легче, ведь тогда телефон бы завибрировал и поиски сократились бы на треть. Даже если бы она написала мне пожелания смерти, я бы написала в ответ простое «спасибо». Смерть я пережила только что, потому что своими же руками оторвала себя от Мадары. Меня резко хватают за плечи и вздёргивают вверх. Взвизгиваю от неожиданности и пугливо оборачиваюсь через плечо. Грозная фигура Мадары, освещенная слабым светом со сцены, не сулит ничего хорошего, поэтому мне остаётся лишь зажмуриться во время того, как меня насильно разворачивают, и… Почувствовать, как он твёрдо хватает меня за подбородок и целует. Но не так, как я мечтала. Не так, как это выглядело во снах. Твёрдость его пальцев на моей коже даже отдалённо не напоминает нежность. У него нет на неё времени и я чувствую эту быстротечность, когда его сухие губы сталкиваются с моими. Другой рукой он берёт меня за затылок и припечатывает к себе, не давая возможности отодвинуться от него хоть на миллиметр. Он обрубает мою свободу, взамен целуя горько. И этот поцелуй не принятие моего выстраданного признания, это попытка услышать его снова. Мои руки вспомнили о том, что могут причинять страдания. Боясь промахнуться и не попасть, ведь второй попытки не будет, замахиваюсь и бью отчаянно. Мерещится свист воздуха. Мадара сжимает зубы так сильно, что слышен их скрежет. Пощёчина получилась болезненной для нас двоих. Он пару раз открывает и закрывает рот, разминая челюсть, а я трясу рукой, пытаясь не скулить от резкой тяжести в ладони. Наше тяжёлое дыхание смешивается в ядовитый коктейль. И меня вдруг пробивает дрожь. Пришло запоздалое осознание. Он целует меня. Пальцами вплетаюсь в его волосы и дёргаю на себя. Слышу его шипение и упиваюсь им, заглушая губами. Его рука ложится на мою поясницу, притягивает ближе. Чувствую его возбуждение, из-за чего приоткрываю рот, чтобы выпустить смешок, но Мадара использует ситуацию в свою пользу и проходит языком по режущему краю моих зубов. Из груди вырывается стон, который он проглатывает, углубляя поцелуй. Сплетаясь в болезненный комок, мы шагаем в темноту, глубже за кулисы. Я спотыкаюсь о что-то, из-за чего неловко отстраняюсь от мужчины и уже готова упасть, как он подхватывает меня. Его пальцы с остервенением врезаются в мою плоть, сжимая ягодицы. Он тянет меня наверх, поднимая, кажется, даже не напрягаясь. Вздрагиваю, и стон снова вылетает из приоткрытых губ. Боль, причём довольно сильная, не приносит страх. Она разгоняет по венам желание, которое не спутать ни с чем другим. Боль позором вызывает возбуждение. Такое сильное, что волной накрывает меня, вызывая пульсацию меж ног. Словно сквозь толщу воды слышу смешок мужчины. Он усаживает меня на стол помощника режиссера, который я не увидела в темноте раньше. Оплетаю ногами его бёдра, боясь отпустить. Он лишь оглаживает ладонью моё лицо, на ощупь различая припухшие губы, острый нос и закрытые глаза. Возбуждение проходит, тело успокаивается благодаря осторожным касаниям мужчины. Только я хочу сказать, что никогда не думала о том, что тело может так подло предать меня, как чувствую, что Мадара пальцами вплетается в мои волосы. Сразу же расслабляюсь, погружаясь в ласку полностью. И Мадара неожиданно сжимает кулак, натягивая мои волосы у корней. Мой стон, не скованный поцелуем, окружает нас. Мадара смеётся неприкрыто, лишь сильнее тянет мою голову назад. Пульсация возвращается снова, заставляется толчком упереться в его бёдра. Хочется абсолютно развратно проехаться промежностью по его возбуждению, лишь бы получить такую желанную разрядку. От сильного возбуждения на глаза накатывают слёзы. Мадара отдаляется от меня, поэтому вместо трения получаю пустоту и проклятое оттягивание оргазма. Одной рукой хватаюсь за его ладонь, стягивающую волосы и заставляю тянуть сильнее. Снимаю все ограничения, если они у него есть. Слышу его очередной смешок и чувствую вторую руку, что резко накрывает мою шею. Он давит сильно, не давая вздохнуть или отвернуться. Мой рот открывается в беззвучном стоне, когда второй своей рукой залезаю под свои спортивные штаны и бельё. Звёзды перед глазами — не фигуральное выражение, а то, что я чувствую сейчас. Резкие движения пальцами. Вверх, вниз, вправо, влево и так по кругу, пока бёдра не дёргаются, а внутренняя пульсация не становиться убийственной. Мадара целует меня мокро, когда я достигаю оргазма. Дёргает меня за шею, и я тихо, но протяжно мычу.       — Сумасшедшая, — шепчет он мне в губы. Мужчина осторожно расслабляет ладони, переставая причинять боль, но руки не убирает, придерживает, как фарфоровую вазу, которую он только что собирался разбить в дребезги. Если не разбил. — Я признаю тебя внутри клана. Сегодня. Я сдавленно мычу, впутываясь из его рук. Свои пальцы, мокрые от смазки, вытираю о его пиджак, не чувствуя и капли стеснения. Когда дыхание выравнивается и мысли собираются в кучу, до меня начинает медленно доходить, что сказал Мадара.       — Чего? — Мои брови подлетают вверх, но я не уверена в том, что полумрак позволяет возлюбленному увидеть мою гримасу. Хватаю мужчину за руку и тащу в гримёрку. Пару раз шиплю, потому что в темноте не вижу, куда иду и постоянно врезаюсь во что-то. Мадара в это время не издаёт ни звука, лишь покорно идёт за мной. В полумраке он явно видит лучше меня. Я поняла это в тот момент, когда он отдёрнул меня в сторону от угрожающе выглядящего угла в последним момент. В итоге в гримёрку меня завёл Мадара, как непослушного ребёнка. Не дав ему и слово лишнее вставить, сразу выпаливаю:       — Я в чёрт знает сколько раз моложе тебя. Я балерина из Франции. Из японского я знаю…дай-ка подумать. Ах да! Ничего. Я истеричка. Ты мафиози, который уже сотню раз то приближал меня к себе, обжигая, то отталкивал, великодушно говоря: «вырастешь — поймёшь». Пауза, повисшая между нами, больше не кипит возбуждением или острой тоской. Мы неловко смотрим друг на друга, хмуря брови. Мадара заводит руки за спину и отворачивается от меня, отказываясь играть в гляделки. Я бы и сказала ему сейчас что-нибудь вдогонку, чтобы подчеркнуть идиотизм его поведения, но мы же взрослые люди, поэтому решили не разговаривать. Очень взвешенное решение, ничего не сказать. И кому из нас вообще сорок лет?       — Мне сорок шесть, — говорит Мадара. Зажмуриваюсь, понимая, что последний вопрос я случайно задала вслух. — И я думаю над тем, как будет лучше донести до тебя то, что я не играл в горячо-холодно. Клан тревожится из-за резких перемен. Такая юная и…воздушная девушка рядом с патриархом — неожиданность, какую не сыскать. Но в тебе есть потенциал, чтобы быть приближённой ко мне. Тихо бубню в сторону, зная, что Мадара всё равно услышит:       — Звучит очень самоуверенно для человека, который ещё не видел меня голой. Скашиваю глаза на мужчину и замечаю, что он очень снисходительно ухмыляется, смотря на меня. Резко поворачиваюсь к нему всем телом, открыв рот в возмущении. Весь спектр эмоций успевает побывать на моё лице, пока Мадара тянет улыбку всё шире и шире.       — У тебя очень симпатичная родинка под грудью, — говорит мужчина, вгоняя меня в краску окончательно. Вытягиваю руку вперёд и быстро проговариваю:       — Мы закроем эту тему и больше никогда к ней не вернёмся.       — Но нам нужно поговорить о клане и о нас, — медленно говорит Мадара. Он подходит ближе, заставляя меня поднять голову вверх, чтобы не упираться носом в его шею. — Многие настроены против тебя. Любые резкие изменения в жизни патриарха несут за собой необратимые изменения, к которым многие могут быть не готовы. Безусловно, ни у кого не будет яркого голоса против, ведь последнее решающее слово всегда за мной. Но тебе тоже нужно быть готовой к переменам.       — Я… - Мой голос тухнет в сомнении. Отхожу от Мадары на пару шагов, запуская пальцы в волосы. От меня воняет растерянностью. — Я не знаю. Буквально несколько минут назад мы с тобой вроде как окончательно расстались, потом ты разложил меня на столе, и я была бы не прочь секса, а сейчас ты говоришь мне об ответственности к криминальной группировке, чьей главой ты являешься. Я точно сплю. Мужчина слегка поднимает брови и, усмехнувшись, говорит:       — Я и не думал об этом под таким углом.       — А должен был! — Я гневно взмахиваю руками, останавливаясь напротив Мадары, прекратив наворачивать круги по гримёрке. — Пойми, клан может быть прав. Я…господи, да я же ничего из себя не представляю! Мне сегодня исполнилось двадцать один, кстати, спасибо за поздравление, господин Учиха, сочтём оргазм за подарок. Но…я всю жизнь прожила в насилии направленном на меня, а не в том, что я должна направлять насилие на кого-то…       — С чего ты вообще взяла, что будешь причинять кому-то вред? — Спрашивает меня Мадара. Вопрос вполне очевиден, но я не знаю, что мне стоит ответить. — Я не прошу и, тем более, никогда, услышь Аморет, никогда не потребую у тебя замарать руки чем-либо. Это моя прерогатива, не твоя.       — Именно, — говорю я надтреснуто. — Она твоя. И ты предлагаешь мне принять мне это абсолютно спокойно, не задавая вопросы. Как ты себе это представляешь?       — Я лишь надеюсь на твоё сердце, — шепчет он еле слышно. Глубоко вздыхаю и отворачиваюсь от Мадары в очередной раз. Взвешивать «за» и «против» бессмысленно, ведь даже разум кричит мне о том, что я справлюсь. Глупость и отвага, конечно.       — Когда мне было пятнадцать, я должна была умереть, — откровения о прошлом неожиданны, но должны быть озвучены. Чтобы видеть реакцию мужчины на мои слова, я поворачиваюсь, думая, что увижу его спокойствие. Но слова о моей возможной смерти заставили его закрыть глаза и глубоко вдохнуть, как перед прыжком в холодную воду. — Я пережила ад, от женщины, которая должна была стать моей мамой. Но она осталась обычной женщиной с именем Арабель. Я хочу, чтобы ей было больно, я хочу, чтобы она горела, чтобы…умерла… Но я не чувствую в себе той силы и власти, которая может позволить мне осуществить всё это. У меня было миллион возможностей отправить её в могилу: задушить ночью подушкой, подсыпать убийственное количество таблеток в её еду, да даже забить её ножом, пока она расслабляется в ванной после очередного избиения своего ребёнка… Но она всё ещё цела, Мадара. Она ходит, дышит, чувствует. Она переступила грань безумия, проскочила мимо точки невозврата на лихой скорости, не заметив последнее препятствие. И ты тоже. Возможно, вина лежит на твоей семье, которая уже была подвержена боли и в которой тебе не повезло появиться на свет. Пойми, мне страшно. До дрожи в коленях страшно и я не понимаю, как мне жить в твоём мире. Я люблю тебя, но это не отменяет того, что рано или поздно я увижу настоящий ужас твоего поместья. Его объятья для меня неожиданны. Терпкий запах табака и мягкого ветивера успокаивают моё встревоженное сердце. Мадара убаюкивает меня, осторожно прикасаясь губами к кудрям, которые под его прикосновениями мелко трепещут.       — Какузу принёс папку с твоим прошлым, — тихо говорит Мадара. Он чувствует, как под его руками я резко напрягаюсь, понимая, что он знает обо всём ужасе, который я пережила. — Но главная отличительная черта моего консильери в том, что он всегда остаётся сторонним наблюдателем, непричастным к чужой боли. Я видел некоторые фотографии, но я никогда не был с твоей стороны, в этом ты абсолютно права. У меня есть своя боль, а у тебя тонны другой, отличной от моей. В этом вся ты. Твоя сила не в том, что ты не сломалась, нет. Ты изломана вдоль и поперёк, но это не отменяет гордость, злость и желание жить. Так позволь мне направить эту силу в то русло, где мы будем вместе. Прошу.

***

      — Ты не смогла, — мать доведена до предела. Её хрупкая фигура возвышается надо мной, она отталкивает меня одним только взглядом к белоснежной стене. — Ты, никчёмная пародия на Сильви Гиллем, спутала два движения, опозорив меня перед всеми.       — Матушка, я не хотела… — Голос мой сменяется испуганным криком, сбивающим речь, когда женщина хватает меня за волосы и дёргает мою голову ближе к своему лицу.       — А чего же ты тогда хочешь, милая моя? У тебя в принципе не должно было быть вольности хотеть и выбирать, но я даровала тебе это и ты должна быть благодарна. Я позволила тебе дружить с оборванкой. Я позволила тебе есть после наказаний. Я позволила тебе жить, — её безумные слова летят прямиком в душу, царапая острыми когтями мою нежную натуру. Арабель продолжает дёргать меня за волосы, однако я успеваю привыкнуть к этой боли. Она замечает мои стихающие крики и начинает бушевать ещё сильнее. Я тупа, как винная пробка, раз позволила ей увидеть мой иммунитет к определённым издевательствам. Внезапно, чужая рука выпутывается из кудрей и сжимается в маленький кулак, который одним только видом мог бы вызвать у случайных прохожих лишь сочувствие и скромный смех. Надежда на небольшие увечья разбивается в прах, как только кулак женщины врезается в мою грудную клетку. Воздух вылетает из лёгких кашлем, я сразу начинаю оседать на пол, чем делаю хуже только для своей сохранности. Второй удар приходит на скулу. Женщина, стоящая надо мной разражается хохотом. Безумным. Победным. Острые шпильки со всей силы давят на ослабевшие ноги, прямо на икры, заставляя закричать на весь дом от боли. Мои визги продолжаются до тех пор, пока Арабель не отходит от меня на полшага, даруя секунды блаженного отдыха. Однако дальше я встречаю лишь глухие удары мысками ботинок, что врезаются во всю ту же грудь. В какой-то момент я теряю счёт ударов, концентрируюсь только на криках, что вырываются из моего рта. Женщина не останавливается, она входит во вкус с каждым новым ударом. Мать падает на колени рядом, продолжая то давать пощёчины, то бить кулаками по лицу. Она убьёт меня? Я теряю сознание, и это кажется спасением, небольшим подарком от Девы Марии. Глаза открываются только тогда, когда на лицо широким потоком обрушивается ледяная вода. Пытаюсь откашляться, переворачиваясь на бок. Скулю, как дворовая собака, над которой издевались соседские дети пару лет назад. Отец тогда пристрелил её, потому что Арабель раздражали те звуки, что издавало изувеченное животное. Может ли мне так повести?       — Вставай! — Кричит мать. — Вставай, не смей мне перечить! Тело совсем не слушается. Ладони скользят по гладкому паркету, не давая найти опору. Страх движет каждой мышцей, сковывает их. Если я не встану, то начнётся ад. Я уверена в этом. Сладковатый металлический запах лишь подтверждает мысли. Меня вновь хватает за волосы та, кто раньше не опускался до такого зверства. Хочется вернуться в те времена, когда главным наказанием была железная бляшка на ремне, что со свистом врезалась в нежную кожу ног. Да даже прутья, вымоченные в солёной воде, были бы лучше, чем то, что происходит сейчас. Арабель тянет за волосы наверх, и я встаю на колени, вытягивая шею как можно сильнее, пытаясь избежать боли.       — Ты доигралась, Аморет! Я не знаю, в какой момент женщина хватает статуэтку с близ стоящего комода. Беркут блестит под лампами, переливаясь блеском, отражая гладкой поверхностью искусственный свет. Я не замечаю, когда Арабель начинает замахиваться, сжимая статуэтку с такой силой, что костяшки начинают белеть. Зато замечаю, как начинаю оседать, прикрывая дрожащей ладонью место удара. По тонким пальцам течёт что-то мерзкое, липкое и тёплое. Сил хватает лишь на твёрдое приземление руки рядом с глазами, которую я испачкала, держась за голову. Кровь. Она похожа на полусладкое вино, разлитое по полу. Веки становятся тяжёлыми, словно весят тонну. Взгляд плывёт. Последнее, что я вижу, отпечатывается на обратной стороне век: статуэтка в виде беркута, тонущая в луже моей крови.