Часть III: Отголоски былого

      Соленый ветер гнал белые барашки волн, море сверкало в солнечных лучах. Сколько бы лет ни прошло, как высоко бы он ни поднялся, Баттист все равно любил бывать на набережной, подолгу глядя на отплывающие к горизонту корабли. Он вырос в торговом районе, граничащем с городским портом, и все его детство и юность прошли на берегу, в окружении соленого морского воздуха. Сейчас, много лет спустя, он даже подумывал иногда о том, чтобы продать свои апартаменты почти что в центре города и вместо этого купить маленький домик на набережной. Плевать, что из-за порта и рынка неподалеку будет шумно – зато будет легко дышаться, да и волшебные морские закаты будут скрашивать ему вечера. Сейчас, ближе к пятидесяти годам, он уже начал осознавать, насколько ему хотелось бы такого покоя.       Пока он стоял, облокотившись на ограждение набережной, мимо него пронеслась кучка детей. Бедно одетые, но счастливо смеющиеся, маленькие мальчики и девочки бежали куда-то, размахивая самодельными флажками и мечами, топорно сделанными из длинных палок. Скорее всего, собирались где-то на галечном пляже играть в войнушку или взятие крепости. Баттист знал все эти игры, он сам был таким же в далеком детстве – бегал на морской берег с Дювалем и другими детьми, играть с раннего утра до темноты. На его лице невольно появилась улыбка – то ли от собственных воспоминаний, то ли от лицезрения детской радости.       Кем бы он ни был, чем бы ни занимался по жизни, каким бы кровавым ни было его ремесло, он всегда любил детей. Маленькие беззаботные сорванцы вызывали у него теплые чувства – хотелось позаботиться о них, проявить к ним ласку, поддержать в играх, научить чему-то новому. Возможно, сказывалось его собственное беспризорное детство, где родители были так погружены в не самый прибыльный торговый бизнес, что совершенно забывали о собственном ребенке. Хотелось избавить других детей от такой судьбы, дать им родительское тепло. Своей семьи Баттист не нажил, не женился, не стал отцом. Хотя думал об этом, и в последнее время все чаще.       Всегда было некогда. Ни одна пассия не задерживалась надолго, все, что ему было доступно – короткие интрижки, где каждый получал, что хочет, прежде чем разойтись, как в море корабли. Поэтому что уж тут говорить о браке и семье? Да и постоянные разъезды по заказам от кровожадных дворян и по приказам хозяйки не особо способствовали созданию чего-то серьезного. Остепениться он хотел, но бросать то, чем жил и зарабатывал, не собирался.       Но стоило признаться самому себе – на самом деле причин для отсутствия близких людей в жизни Баттиста было больше. Точнее, была одна главная причина.       Хозяйка.       Иногда Баттист задумывался, почему ни один человек не был ему близок. Почему не было друзей (не считая дорогого названого брата), любви, той самой семьи, которую он действительно хотел. Да, легко было оправдаться работой и собственными проблемами с доверием, ведь кому можно доверять, если ты своими руками порой убиваешь людей по заказам ближайших родственников, родителей по просьбам детей, супругов по указке жен и мужей. Но это были далеко не первые и единственные причины.       Он не любил развивать эту мысль. От нее иногда становилось даже физически нехорошо, потому что где-то глубоко внутри он знал – главной виновницей его одиночества была она. Его госпожа, его хозяйка, неотъемлемая часть его самого.       И сейчас, когда он об этом подумал, ему снова стало холодно. И страшно.       По спине пробежали мурашки, солнце над морским горизонтом поблекло. Это была чистая правда. Хозяйке никогда не нравилось, когда он сближался с людьми. Каждый новый знакомый, какое бы взаимопонимание с ним ни возникало, мягко отбраковывался властным голосом в его голове. «Нельзя доверять им, помни. Никто не должен знать о твоих миссии и предназначении, мой пес». Каждая женщина, чью ручку он по-джентльменски целовал, вкус чьих губ он ощущал, оказывалась раскритикована. Она говорила ему, что дела амурные отвлекают его, делают слишком мягким и слабым. «Посмотри на себя. Разве это не низко? Пресмыкаешься перед женщиной. Тебе напомнить, что единственная, чье слово должно быть значимым для тебя – это я?»       Ему вспомнилась Паулина. Единственная женщина, которая задержалась подле него на целый год. Единственная, ради кого он игнорировал эти реплики в своих мыслях достаточно долго, чтобы тон госпожи стал поистине раздраженным. Он мог представить ее в белом платье, как она бы играла на скрипке в их доме на набережной. Но терпение хозяйки достигло опасного пика спустя этот счастливый год – настолько, что она явилась к нему во снах воплоти. Она даже почти не скрывалась за вуалью непроглядной темноты, более того – руки ее были освобождены от латных перчаток. Ее прикосновение было обжигающим, ее слова, сказанные шипящим шепотом, были угрожающими, но одновременно и... парализующими волю. Она напоминала Баттисту, что нет никого, кто знает его лучше, чем она. Что вместе они прошли сквозь почти всю его жизнь. Что все, что он имеет, так или иначе дала ему она. Она проводила пальцами по его щекам, гладила его руки, мягко потягивала за ошейник. Она... да, она права. Как он только мог подумать, что ему нужен кто-то еще?       Баттист закрыл лицо руками, потирая лоб. Именно сейчас, когда его сомнения ушли так далеко, он начал понимать, что она тогда сделала, что по ее указке наделал он, попросив Паулину удалиться из его жизни. Она всегда это делала... отворачивала его ото всех, кто мог скрасить его жизнь, сделать ее полной. Сейчас он почувствовал себя ужасно одиноким. Гомон людей вокруг затих, и он ощущал себя одним на сотни километров, в совершенно пустом городе, наедине с бескрайним морем. Не было абсолютно никого вокруг него.       - Н͢у ко̮не̳чно͈. В͍инͅо͈в͜а͍ты͜ все,̠ к̜р̜о̠ме те͢бя.       Голос в его мыслях появился без какого-либо предупреждения.       - М̮ож͈ет̘,̗ п͜о͙пр͈обуешь вз̰я͢ть на се͜бя о͜тв͚етсͅтв̦ен͙нос̟т̤ь хо͜ть̯ раз͢ в жи͈з͢н͜и? Ил͢и я͖ в̰и͙но̫в̲ата в том,̰ ч̦т̩о͖ т͇ыͅ н͍е просто͜ уб̣и̮л ч̱елͅо͢ве̱ка̞,̞ буд͢у̱чͅи͓ реб̱еͅн͜ком,͉ а с͢деͅлал̫ э̪т̜о͇ к͜акͅ з̥а͚правс͜ки̯й м͜я͜сн̤ик, да ещ̩е и в̙ос͢пользо̪вался э͓тим͖, что̲бы п͜р͜и̖з̳вать̤ мен͜я?̮ Ты с̭ с̝амого н̦ачаͅла б͎ы͢л т̩е̫м̟ чудо̤в͉ищͅе͢м͓, к͙о͢тор͜ы͜м явл͖я͢еш̱ься.       Баттист инстинктивно вжал голову в плечи – эти слова отдавались в голове ударами, почти что физически ощутимыми.       - Тыͅ родил͔с͜я͜ с̥ло̰ман͜н͎ы͙м͢.̤ И жиз͙нь я те͎б͖е н͢е͕ л͍о͜м͢а̳ла̩, пе͢с̫.       - У меня не было возможности отказаться. Вы мне ее не дали.       Он пытался звучать уверенно, но даже в собственных мыслях его голос дрожал и срывался.       - У те͜б͢я͢ всͅегд͢а б̪ыл̯а в͢оз͜мож̜ность.͎ Е̙сть͈ с͇т͢оль͖к͎о с̝по͢собо͜в ра̤зо̣рв̤а͜т͢ь͢ сделк͔у, сͅде͜л̜а͜т̠ь ее ог̣р͜а͜ни̜чен͜ной по͓ сͅро̜кͅу,̦ нͅо̪ ты ни͎ког̦да͢ н͢е пы͜та͍л̩ся э͜то с̥деͅла͜т͜ь. Сл͙ыш͢иш͜ь? Нͅико͉г̯да.       Ее голос на секунду сорвался на рык, и Баттист словно получил удар раскаленной плетью с металлическими подвесами. Он дернулся, опуская голову и судорожно вздыхая от боли, разливающейся по телу.       - И т̳еп͢е̥рь ты̙ с̳мͅе͜еш͙ь в͜и̗н̮и̪т̝ь͜ меня в э͢т̞о̳м͖? К͢а̞к уб͙о̭г̞о͢.̖ Ты͜ л͜о͍м͎ал͢ св̣о̩ю ж͢и͍з͈нь по̲чти с де̫т͈ства̯ са͜м, а я̪ лиш̳ьͅ п̮о̠м͇ога̯л̮а̲ те̤б͜е̱ сдел̘атͅь͜ т̜ак,͕ ка̰к̗ т͜ы сам и̙ хоͅтел͜.̦ И͍ в͇местͅо б̩л̥агодарно͜с͢т͇и я̣ п͜о̯лу͕ч̲аͅю̗ тͅако͖е͉ не̞у͜важе̗ние? З͜апо̘мни рͅа̖з и навс͢е̥г̲дͅа:͉ т͢ыͅ ни͢к͔ом͜у͜ н̦еͅ нужен͢ к̗роме̤ мен͢я͢. Нͅик̥ог̳да н͖е был͙ н̭у̥жен̰. И͇ м͢не н͢е б͈уде̳шь̰,ͅ е̣с̘ли п͙ос̠ме̝еͅшь так м͜е͜ня ун͕иж̗а̦ть͢.       Еще один удар, идущий изнутри. Баттисту пришлось прикусить губу, чтобы не издать сдавленный стон от боли, которая была совсем не воображаемой. Она... она была права. Еще тогда, еще в ту ночь он самостоятельно сломал всю свою дальнейшую судьбу. Он обрек себя на вечное служение и вечное одиночество – он сам согласился с тем, что не будет у него никого главнее и ближе хозяйки. И ошейник на его шее, невидимый никому, был тому подтверждением.       - Простите меня, госпожа... – и в собственной голове его голос звучал жалко.       - К̪т̩о в̘инͅо͢ва͜т͈ в͢ тв̱о͢е͔м͢ «о̟д̙иночес͔тве»,͚ м?͢       - Я сам, госпожа. У меня нет... никого, кроме вас. И никто не нужен.       Он прошептал это одними губами, и ощущение присутствия наконец исчезло. Снова появились голоса людей вокруг, крики чаек, солнце снова начало слепить глаза. Баттист обхватил гудящую голову руками, с его губ сорвался дрожащий вздох.       Мир вокруг него продолжал жить. Соленый ветер гнал белые барашки волн, море сверкало в солнечных лучах.