Глава 2:Боль

В ту самую ночь, когда 19 июня 1935 года над старым поместьем Лестрейнджей горела алая луна, в мире появилась девочка — Летиция Аннабет Лестрейндж. Её первый крик эхом прошёлся по каменным залам, где стены помнили больше боли, чем радости. С того момента судьба семьи изменилась. Мать, Кассандра, обессиленная, но сияющая тихой любовью, прижала к груди крошечное тёплое тело и прошептала: «Моя Тиция». Её сердце наполнилось нежностью, какой не знала прежде. Но радость длилась недолго. Отец, Луциус Аргус Лестрейндж, не посмотрел на дочь ни разу. Он мечтал о сыне, наследнике, продолжателе древней линии, и рождение девочки стало для него позором. За закрытыми дверями он сорвал злость на жене — за то, что подарила не мальчика, а «ошибку судьбы». Первые дни жизни Летиции прошли под глухие крики за стенами и шёпот материнских молитв. Детство Летиции было странной смесью роскоши и боли. Её колыбель стояла под тяжёлым балдахином из чёрного бархата, но ни одно золото и ни одна драгоценность не могли скрыть того холода, что поселился в доме. Отец почти не бывал рядом. Когда же его взгляд всё-таки падал на дочь, в нём отражалась пустота. Каждый её смех, каждый шаг будто раздражал его. Иногда — в приступах ярости — он мог ударить жену за малейшую непокорность, а потом, не выдержав собственного гнева, избить её до потери сознания. Маленькая Тиция пряталась под кроватью, зажимая уши, и плакала — тихо, чтобы никто не услышал. После бурь мать поднимала её на руки и шептала: «Тише, моя Тиция, я здесь, моя звёздочка». Когда ночь спускалась на поместье, и ветер трепал шторы, Кассандра пела дочери колыбель, в которой жила древняя магия рода: Синие линии с красным сплетутся в тебе глубоко, Переплетаясь как нить — создадут они сердце твоё, Пусть голос мой разлетится и будет сильнее ветров, И слова, что скажу я, услышаны будут тобой. Как по шпалам времени ход — мягкий ветер не остановить, Ярким светом хранитель звёзд оставляя людей в тени... Эти слова становились её оберегом. Когда Летиция плакала во сне, мать гладила её волосы и повторяла: «Ты сильная. Ты — кровь богини». Она верила, что в дочери течёт не просто магия, а сама судьба рода. Несмотря на презрение мужа и ядовитые слова знати, Кассандра тайно учила дочь всему, что могла. Она показывала, как держать себя за ужином, как склонять голову перед гостями, как прятать страх за улыбкой. Но, когда Летиция засыпала, мать плакала. Слёзы падали на старинные молитвенники, и, глядя в окно на серебристую луну, она шептала: «Айрес, богиня ночи, прошу, пусть у моей девочки будет жизнь лучше, чем моя. Пусть её сердце не знает ненависти». Слуги относились к Летиции с теплом, жалостью даже. Иногда кухарка приносила ей сладости, иногда садовник разрешал играть среди роз, где никто не видел синяков на руках матери. Девочка росла, не понимая, почему отец избегает её взгляда, почему его шаги заставляют мать вздрагивать. Она пыталась заслужить его любовь — читала вслух, училась танцам, старалась быть примерной. Но каждый раз наталкивалась на холод, словно ударялась о невидимую стену. К пяти годам Летиция уже знала, что её дом — не место тепла. Но она всё ещё верила, что однажды отец улыбнётся ей. Каждый вечер, слушая колыбель матери, она мечтала, что наступит день, когда луна над поместьем станет не кроваво-красной, а светлой и чистой — как надежда, которой жила Кассандра.