4: Дым и память

Ночь была прохладной, и ветер на вершине горы Хокаге гулял всласть, забираясь под тонкую ткань плаща Ирис. Она сидела на самом краю, свесив ноги в пустоту, и смотрела на огни деревни, мерцающие внизу, как рассыпанные бусины. В пальцах у нее тонко вилась самокрутка с ароматным табаком. Вкус был горьковатым и знакомым, возвращающим лет на десять назад. Она затягивалась, выпуская колечки дыма, которые ветер тут же разрывал в клочья. В этой привычке было что-то успокаивающее, почти медитативное. Здесь, на вершине, где ее когда-то венчали лица Пятерых Хокаге, она чувствовала себя одновременно ничтожной и частью чего-то огромного. Частью истории этой деревни, ее теней и ее света. Шаги позади были настолько тихими, что их мог уловить только слух бывшего агента АНБУ. Она не обернулась, лишь сделала очередную затяжку. – Место занято, – произнесла она, глядя на огни Конохи. – По праву давности? – раздался ленивый, узнаваемый голос. Какаши подошел и опустился рядом, в точности повторяя ее позу. Он снял маску с головы, и ветер трепал его седые волосы. – По праву одиночества, – поправила она, протягивая ему самокрутку. Он на секунду замер, глядя на тлеющий кончик, а потом взял ее и сделал небольшую затяжку. Он кашлянул, и Ирис усмехнулась. – Не твое, да? – Слишком крепкое, – он вернул ей самокрутку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. – Не помнил, что ты курила. – Бросила. Иногда срываюсь, – она потушила о камень и спрятала окурок в маленькую металлическую коробочку. – Особенно когда в голову лезут мысли о прошлом. О временах, когда мы вот так же сидели здесь втроем. Она не уточняла, втроем с кем. Он и так понял. Итачи, она, он. Трое молодых, слишком рано повзрослевших гениев АНБУ, нашедших в этих ночных бдениях странное, молчаливое утешение. – Ты многого от них хочешь, – перевел он разговор на нейтральную, профессиональную тему. – От мира многого хотят. И он в ответ многого требует, – она повернулась к нему, и в лунном свете ее веснушки казались темными точками на бледной коже. – Ты привел меня обратно, Какаши. Не ожидай, что я буду их гладить по головке и хвалить за красиво сложенные печати. Они должны выжить. В мире, который не станет их жалеть. – Я знаю, – его голос потерял свою обычную небрежность. – Но ты... ты стала жестче, Ирис. – А ты стал Хокаге, – парировала она. – Мы все стали тем, кого из нас выковало время. Ты носил маску все эти годы, чтобы скрыть свое лицо. А я научилась носить маску без лица, чтобы скрыть все остальное. Он смотрел на нее, и в его единственном видимом глазу она читала сложную смесь эмоций – вину, тоску, понимание и что-то еще, что-то давно похороненное, но не умершее. – Я не хотел, чтобы ты уезжала тогда, – тихо сказал он. Слова повисли между ними, такие же невесомые и значимые, как дым от ее сигареты. – Ты и не просил остаться, – ее ответ прозвучал без упрека, как констатация факта. – Ты просто проводил меня до ворот и сказал «береги себя». И все. – Я думал, что так будет лучше. Для тебя. – Лучше? – она горько усмехнулась. – Бегство редко что-то делает лучше, Какаши. Оно просто дает дистанцию. А раны заживают или гноятся сами по себе, независимо от того, где ты находишься. Он не нашелся что ответить. Они сидели в тишине, слушая, как ветер завывает вокруг каменных лиц над их головами. Прошлое витало между ними, осязаемое и тяжелое. – Знаешь, о чем я думаю все эти годы? – она снова заговорила, глядя куда-то вдаль. – О том вечере, перед моим отъездом. Мы сидели здесь. Было холодно. Ты отдал мне свой жилет. И я... я тогда чуть не сказала тебе. Но не решилась. – Что ты хотела сказать? – его голос был всего лишь шепотом. Ирис медленно повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. В ее карих, всегда таких смелых и ясных глазах, он наконец увидел ту самую боль, которую она так тщательно скрывала. Боль от расставания, от невысказанных слов, от лет, прожитых в одиночестве вдали от дома. Вместо ответа она медленно, почти нерешительно, подняла руку и коснулась ткани его маски у щеки. –Можно? – прошептала она. Он не ответил. Он не отстранился. Он просто закрыл глаз. Дрожащими пальцами, будто разминируя бомбу, она стянула темную ткань с его лица. Она упала ему на колени, и он сидел перед ней без своей привычной защиты – уставший, красивый мужчина со шрамом через левый глаз и странно мягкими линиями губ, которые она так давно не видела. Он открыл глаз и увидел, как она смотрит на него – не с любопытством, а с такой нежностью и грустью, что у него перехватило дыхание. – Я хотела сказать... – начала она, но он не дал ей договорить. Он наклонился и закрыл ее губы своими. Это был не страстный, не яростный поцелуй. Это было медленное, почти робкое прикосновение, полное долгого ожидания и немых вопросов. Это был поцелуй-воспоминание, поцелуй-сожаление и в то же время – поцелуй-обещание. Вкус табака на ее губах смешался с его собственным, знакомым и забытым вкусом. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он не отошел. Он прижал лоб к ее лбу, и их дыхание смешалось в маленьком облачке на холодном воздухе. – Слишком поздно? – тихо спросил он, его голос без маски звучал глубже, грубее. Ирис не ответила сразу. Она провела пальцами по его щеке, по шраму, ощущая подушечками давно забытую текстуру его кожи. – Не знаю, – честно призналась она. – Но... уже не так страшно, как раньше. Она снова поцеловала его, на этот раз с большей уверенностью, и в этом поцелуе было все: прощение за прошлое, страх перед будущим и хрупкая, едва родившаяся надежда на то, что их личная война, наконец, может подойти к концу. А внизу, под ними, Коноха спала, не подозревая, что двое ее самых сильных защитников нашли друг в друге пристанище от бурь, что бушевали и снаружи, и внутри.