Дорога

      Они тогда сидели вдвоем на оживленной улице. Теплый, исхудавший, обливающийся потом юноша в грязной одежде с затравленным взглядом, и его попутчик с приятной улыбкой и цепким взглядом. Один пах страхом, другой — железом. Сопоставимость ростов создавала иллюзию равенства. Юноша ел пустой салат, а его попутчик — ничего, только забавы ради пощипывал глазами тех людей, что проходили слишком близко.       —Я голоден. Я больше не смогу. Дай мне что-нибудь еще.       — А больше и не надо, — легко ответил ласковый голос. — Мы пришли. Еще до конца дня позора тащить тебя по улицам — и падай. Ешь.

***

      В самом начале пути, в конце самого первого дня, он упал на колени, споткнувшись в очередной раз о какой-то сухой хребет мертвой ветки, и решил, что больше не поднимется. Уже слишком долго идут, слишком давно он ел, слишком мало пил, слишком тяжело светило солнце, давило на плечи со всего своего космического размаху. Человек шел, сколько мог, больными онемевшими ногами. Но не бывает так, что больными и онемевшими ногами можно было идти бесконечно долго. Поэтому он упал на колени, склоняясь головой к горячей глинистой земле, как будто желая ею напиться.       Наверное, он мог бы попытаться побежать еще раз, в самом начале, заглатывая свежий воздух, как удав, попытаться спастись при свете дня. Но что-то не пустило — глубокая, тяжелая, как жаба, усталость. Он понял, что больше не хочет бежать.       По крайней мере, ему стоило хотя бы порадоваться, когда он увидел встающее над серым пейзажем солнце. И когда прохладная воздушная волна нового утра огладила его лицо, нос снаружи и изнутри, легкие, залила задушенные пыльным воздухом альвеолы запахом сырой земли и мокрого асфальта. Ему бы стоило хотя бы улыбнуться тому, что ему позволили посмотреть на солнце и подышать его теплом — но человеку уже не хотелось и этого.       Ягненка на веревочке тащили то ли на неведомый луг, то ли скотобойню — а ему уже будто и не было дела.       Перманентная тяжелая усталость. Слабость. От голода, от долгой дороги, от того, что мало воды. Губы сначала покрылись вязкой соленой пленкой, а потом высохла и она. Он шел вдоль дороги, он шел лесными тропами… В дневном свете ведущее его существо снова до страха походило на человека. Как в день, когда Ягненок впервые его увидел. Оно скользило впереди легкой тенью; так крадется к добыче голодная пума — но добыча оставалась за спиной. Уставшая и не имеющая ни малейшего шанса поспеть за своим хищником. Спотыкаясь и шатаясь, она ковыляла за охотником, пока не упала под насаженным на сосновые пики сползающим к земле светилом.       И так существо понимало, что пора остановиться и дать человеку поспать. Когда тот приходил в себя, — тело, больное от позы, напряжения и впившихся камней, начинающих заново воспаляться ран и пульсирующей десны, — оно понимало, что можно продолжать.       Иногда начинали болеть осколки зубов, иногда под ребрами возилась его неопасная незаживающая рана. Иногда существо заставляло его закусывать свои восковые холодные пальцы больными челюстями — и человек слушался; и точно так же спокойно давал прикасаться к воспаленной ране. Но по крайней мере, оно отвязалось со своими глупыми командами, всегда звучавшими как старые шутки, которые только он сам может понять.

***

      — Дай мне что-нибудь еще. Пожалуйста, — попросил он еще раз голосом треснутым и забитым. Наверное, никто из проходящих мимо людей и не понял, что он что-то вообще сказал.       — Хочешь мясо? Это можно. — даже если и услышали бы, эту шутку никто, кроме них двоих, и не понял бы. Один промолчал, другой рассмеялся. Потом поднялся и отошел куда-то обратно, в крошечный кафе-магазин.       Так бы сделал кто-то, совсем не опасающийся, что от него попытаются сбежать или попросить о помощи. Так бы сделал кто-то, абсолютно уверенный в том, кого оставляет сидеть в одиночестве.

***

      Иногда ему брали кусок хлеба и бутылку химического напитка у придорожного магазинчика. Но когда впервые случилось так, что за сутки не попалось ни родника, ни колодца, ни признака цивилизации, пришлось остановиться у какой-то лужи.       — Ягнятам не зазорно пить из лужи, что скажешь? — человекоподобное существо посмотрело в подернутые пеленой глаза, — Кажется, это все, что у меня для тебя есть, Ягненок.       Человек тогда отстраненно подумал о том, какой удивительный микромир, должно быть, обитает в этой горячей мутной воде. Наверное, такой густой, что лужу правильнее уже назвать супом. А тогда это сойдет и за ужин.       Создание опустилось одним плавным движением на колено у воды, брезгливо тронуло кончиками пальцев мутную поверхность, пуская ответно брезгливую рябь.       Оно припало бледными тонкими губами к поверхности, всасывая, как пиявка, сколько только способно унести тело. Один сплошной затяжной глоток там, где человек обошелся бы дюжиной.       «Может, если оно выпьет всю лужу, мне не достанется дизентерия».       Оторвавшись, оно немного еще полежало на сухой траве, чего-то выжидая. Может, объем воды был слишком тяжел. Может, можно было бы столкнуть тварь в эту сраную лужу. Кто знает, может его даже можно было бы утопить, но человек уже не видел смысла — они слишком далеко, чтобы бежать. Так ли важно, как именно он умрет: ступая по чьему-то легкому следу или бесцельно шатаясь в поисках смерти?       — Садись — будешь пить.       Рассказывают, что летучие мыши иногда поддерживают голодных собратьев по колонии, сблевывая в них излишки раздобытой пищи. Говорят, птицы так кормят птенцов, а лисы — своих щенков. Очевидно, если ломать человека достаточно уверенно, он согласится на это тоже.       Сначала Ягненок не поверил. А потом не сопротивлялся. Он понял, зачем.       Вода, выходившая из горла, оказалась неожиданно прохладной, в сравнении с исходившим от лужи влажным теплом парника. Если закрыть глаза и забыть о том, откуда она льется, в ней можно было даже найти удовольствие. В конце концов, жажда ведь заела; приятно слизать с губ липкую соль, почувствовать легкую тяжесть в полном животе. Если закрыть глаза и забыть, можно было просто напиться и выиграть силы идти дальше.       Но так ли хотелось иметь эти силы?

***

      — Держи, — он бросил на колени маленький шуршащий сверток. Шоколад, — Шоколад, — тоном странным, как будто эти слова можно было растолковать каким-то другим хитрым способом. Какая-то очередная шутка, которую понимает только он один, — и еще вот, понесешь сам, — две двухлитровые бутылки. Несправедливо. Несправедливо заставлять тащить такую тяжесть, когда они уже в городе! — и будет с тебя. Осталось недолго. Дальше будет спуск.       И спуск, черт возьми, их и правда ждал. Известняковое плато, изрытое венами подземных рек, обрушивших на себя каменные своды и изъевших их осколки в гладкие русла, проваливалось глубокой карстовой воронкой с уходящими вглубь высеченными в скале фасадами домов. Между домами ныряли и возникали жилки беспорядочных пустынных улочек. А людей… А люди куда-то вдруг исчезли. Все люди остались позади.       В целом, местность изобиловала пещерами; по ту сторону каньона, вдоль которого они пробирались, там и тут зияли провалы старых восточных пещерных церквей с потускневшими алтарными росписями. Под одной такой человек заночевал однажды — спутник разрешил, чтобы спрятаться от ветра, несущегося галопом вдоль ломких стен ущелья. Ему позволили устроить себе постель из сухой травы в старом святом месте, но внутрь существо за ним не последовало. Так и осталось при входе, терпеливо, как и всегда, дожидаясь, пока его ягненок сам решится продолжить путь. Ягненок выспался под пожираемым лишаями образом оранты — и не подвел.       Наверное, нужно было молиться и остаться там. Наверное, не зря существо не пошло за ним следом. Но это бы потребовало усилия воли… Откуда у Ягненка взяться воле, чтобы выбрать свою смерть?       Возможно, этот город когда-то, тысячу лет назад, начинался таким же полуподземным поселением. Теперь же над ним, над пустыми и строгими фасадами, на самом краю пропасти, высился старый храм. Сложно сказать, освещал он своим присутствием это место или стремился удержать преисподнюю, где ей положено, но с адским жаром он явно не справлялся.       И ни души. И тишина. Даже птиц не слышно. И цикады замолкли.       Высеченные в скале стены почти не отбрасывали теней, их камень, цвета лихорадочного гноя; слишком горячие наощупь, чтобы даже облокотиться усталой больной спиной. Марево танцевало в воздухе, как над гигантским кострищем.       — Мне горячо. Надо дождаться темноты, я не смогу по жаре.       Бледный спутник как-то странно посмотрел на Ягненка. Вдруг изломанным, больным движением как-то неправильно сократил грудные мышцы — и в лицо человеку вырвался кусок темной слизи с узнаваемым, почти родным запахом кровяного железа.       — Получше?       Что же, по крайней мере, слизь действительно обжигала могильной прохладой. Почти инстинктивно Ягненок растер стремительно нагревающуюся жижу по шее — едва ли он может быть более грязным, чем есть.       Впоследствии оказалось, что даже существо не радо спуску. Кралось брезгливо вдоль, слегка боком, стараясь держать большую часть тела в собственной же тени.       Чувство ожидающей скотобойни усилилось. Может, эта воронка просто проглотит своего ягненка, и на том и закончат? Могло это существо подкармливать какую-то неведомую подземную матку периодическими жертвами?       Улочки петляли, заканчивались тупиками; несколько петель и потраченных впустую сил приводили к спуску на один ярус с тем, чтобы потом поднять обратно. Отвесные нисходящие ступени превращались в пологие подъемы.       Больная щека опять медленно воспалялась и пульсировала. Дурная незаживающая рана под ребрами подала признаки жизни.       Через пятнадцать минут они сделали первую остановку, чтобы юноша смог напиться. Еще через десять минут спутник облил его из второй бутылки. Через сорок минут до него дошло, что вокруг нет ни души, ни магазина, ни убежища, где можно было бы спрятаться, он понял, зачем нужно было тащить с собой воду. Через час он понял, почему ему не дали ни хлеба, ни жирной пищи, когда представилась возможность в городе. Спускаться было тяжело на полупустой желудок; сытый чем-то тяжелым, он бы уже лег на землю. Подняться обратно, наверное, с такой глубины было невозможно уже в принципе.       Тогда же они увидели лежащего мужчину, отчаянно пытающегося с кем-то связаться.       Мужчина попытался что-то им сказать заплетающимся языком, но человека не потребовалось даже одергивать, чтобы он молча продолжил спуск.       Гигантская мухоловка.       — Когда солнце в небе, здесь жарко, но воздух движется. Я мог бы спуститься после захода, но ты будешь страдать от гипоксии. Я могу блевать на тебя холодной кровью или заставить тащить лишнюю воду, но я не смогу дать тебе кислород, когда начнешь задыхаться. В нашу задачу входит успеть именно что до захода вашего ебучего солнца. Постарайся не сбавлять темп. Смерть от медленного удушья — тяжелая смерть.       Легко сказать. Накатывающая волнами тошнота мягко намекала на тепловой удар.       «Может, если отключиться, это будет даже неплохо. Проблема перестанет быть моей».       И спутник как почувствовал эту подлую мысль. Как в ответ, почти раздраженно он поднял голову, приоткрыл бледные губы — и издал длинный неземной свист, похожий разом и на клекот раненой чайки и на возглас пикирующего ястреба. Нетерпеливый, нервный зов. И еще раз, и еще.       Замолчал.       Тогда позвал опять. И опять. Наконец, свист сменился плаксивым клекотом.       «Кажется, он заблудился», — отстраненно подумал человек. И эта мысль принесла скорее облегчение, чем беспокойство.       Спутник звал и звал, пока человек думал о том, что если умрет от жары, глядя на возвышающиеся в сотнях метрах над ним шпили собора, он, может, вырвется из этой адовой дыры и от своего инфернального хозяина хотя бы посмертно. Возможно, господь в милосердии своем даже даст ему насадить голову этой твари на один из этих шпилей.       Так размышлял человек, пока не услышал вдруг ответ. Резкий, как свист бича, звук. С яруса чуть выше на них смотрела замотанная в черное полотно фигура. Сложно сказать, мужская ли, женская ли — да и вообще, человеческая ли.       — Ну ебучий случай. Думал уже, тут и останусь, — сплюнул словами спутник, — Собака, — команду человек узнал даже через ватную голову. «Собака» значит на колени, грудью к земле.       На самом деле, при падающем давлении даже хорошо. Кровь устремилась к голове, тошнота чуть спала…       Краем глаза человек увидел, как его спутник вскользнул по пустому фасаду вверх, как оторвавшаяся от исполинской ящерицы тень. Если так подумать, твари пришлось провести уйму лишнего времени на сковородке солнца просто по той причине, что человек не мог карабкаться напрямик таким же образом. Возможно, в этом и была его слабая доступная месть.