Филипп

      Вдохнуть было невозможно, даже когда прошла судорога диафрагмы.       То есть, возможно, но вдох превращался лишь в прогон пылевых зерен вверх-вниз по дыхательным путям. Легкие попытались прокашляться, но высохшие слизистые не могли связать крошку в отхаркиваемые комки и только отвечали растерянным спазмом захлебывающегося организма. Проще потерять сознание, чем снова начать дышать, — и Филипп отключился.       Ничего страшного; если он сможет потом прийти в себя, то выползти-то он как-нибудь выползет — так он успел подумать. Если с оглушением, конечно, не пришли переломы чего-нибудь особенно важного; последнее было установить сходу не так легко, дышать хотелось так сильно, что вся боль померкла. Остались только тошнота, жажда и всепоглощающее желание вдохнуть кислород. А когда пришла темнота — не осталось и их.       Несколько раз Филипп приходил в себя, смотрел в слепящий солнечный диск, и снова проваливался. В этом проблеске ему хотелось пить, зато больше не хотелось кашлять. Бред приходил и уходил, иногда он вдруг чувствовал силы и то ли во сне, то ли наяву делал попытки отползти в тень; позднее Филипп так и не смог понять, были ли они реальными или только мерещились.       У живота было тепло и липко, но не сильно — базовая защита уберегла органы. Спасибо.       Ну и хорошо. «Само свернется и ссохнется, если не дергаться», — успел он подумать перед очередным провалом, сквозь который — или в котором — он слышал странные приглушенные звуки. Ему мерещился треск, ему мерещился почти свиной визг.       Когда звуки начали беспокоить, он открыл глаза снова — и небо уже было завернуто в кровавое марево. Раненое солнце уползало в свою нору, оставляя за собой красный след.       Но Филипп больше не был один — рядом кто-то ходил. Неприятно ходил, как шакал вокруг помирающей антилопы. Сначала он даже подумал, что собака — шаги казались легкими и неуверенными, какие бывают у мелких падальщиков на разведке.       Филипп повернул голову, переждал волну тошноты, и спустя несколько секунд усилий смог оседлать свое зрение и сфокусироваться.       Не собака. Человек. Стоял, как пойманный в свете фар олень, и смотрел в упор.       Нехорошая поза — поза застигнутого врасплох.       «Попытается что-то стащить», — подумал Филипп, но эта мысль в собственной голове прозвучала как самоуспокоение, — «Не то чтобы я помешаю.»       Тогда он попробовал моргнуть, стараясь разглядеть картину четче, но открыл глаза уже от того, что по его телу шарили чужие руки. Кровавый солнечный след успел высохнуть в небе — степенная ночь опустила траурное покрывало поверх усопшего дня.       Руки двигались на теле грубо, но ловко. Неприятные руки, неприятные пальцы. Похожие по ощущениям на пауков с длинными лапками.       — Тогда воды мне должен. Имей совесть, — пусть знает, что еще живой. Пусть ответит.       И реакция действительно последовала. Движения на теле прекратились, в поле зрения возникло лицо. Странное лицо. Пустое. Гладкое, как разложенная на столе предсмертная записка в доме повешенного. Оно изучало его медленным взглядом — кто бы это ни был, он совсем не торопился. И это почему-то показалось еще более неприятным.       — Как твое имя? — спросил медленный, слегка довольный голос.       Стало еще неприятнее, пить захотелось сильнее. Слишком весомо был задан вопрос, как будто от ответа могло что-то зависеть.       — Филипп. Дай воды, будь человеком. Бери, что хочешь, мне насрать.       Но ночной гость как будто не услышал ничего, кроме ответа на свой вопрос. И в нем он как будто выловил фрагмент старой шутки.       — Филипп, — повторил он тихо и спокойно, с каким-то особенным значением. Поднял руку — и в траурной вуали лунных лучей стало видно, что ладонь его покрыта темными разводами. Они уходили через пальцы до запястья и дальше — под рукав кофты, который тоже казался насквозь мокрым и темным до самого локтя.       «Это моя кровь?»       Ладонь опустилась на его лицо, проходясь одним сильным движением, похожим на поглаживание гидравлического пресса — холодное, жесткое, с затаенной силой. Наверное, его вытерли, чтобы получше разглядеть, убрали волосы со лба, грязь…       «Может, он кого-то ищет?»       Лицо гостя приблизилось — и Филипп увидел, что его подбородок, ворот одежды, грудь — все покрыто свежей, еще блестящей кровью.       «Он что, он жрал меня? Заживо?»       Но боли почти не было.       — Филипп, — выдохнул незнакомец в лицо его же именем, смешанным с запахом кровавого железа. Глаза мигнули — и сделались влажными. Еще раз — и снова стали сухими, — похож, — ровное лицо подернулось волной эмоции, теперь оно казалось забавляющимся.       Тогда-то Филипп и столкнулся с этим впервые — эти его странные, случайные, совершенно необъяснимые реакции. Эти его осколки старых, одному ему понятных шуток.       — Пить хочешь, — вспомнил незнакомец неожиданно сам понимающим голосом, — будешь пить. Будешь жить. Спи.       Ящик сначала казался гробом и концом пути, потом он сводил с ума, потом превратился в весь мир. Дерево нагревалось и остывало — и Филипп знал, что так проходят сутки. Он пытался считать их, чтобы сохранять рассудок, но сбился. Потом осознал, что это и не важно.       Потом решил, что ему и дела-то никакого до них нет и никогда не было.       Когда его заперли в этой коробке, два на полтора на половину, он решил, что будут хоронить заживо. Брыкался, бился, упрашивал. Успел даже пожалеть, что не умер в жару лихорадки.       Все произошло без предупреждения, без повода. Ему становилось лучше, он мог пить и есть без того, чтобы сблевать, он уже мог садиться и вставать без посторонней помощи; рана под грудиной не заживала, но и не воспалялась больше. Филипп не был падалью и он ни разу не ответил на уход за собой черной неблагодарностью — он не мог найти причины, почему с ним могли вдруг решить так поступить.       Могла ли тварь читать мысли? Знала ли она, что он начинал задумываться о том, как улизнуть?       Однажды его просто заколотили в ящик — и все. Без еды, без воды, без предупреждения. Он ничего не успел понять. Ударили, швырнули, закрыли. Легко, как тряпичную куклу.       Филипп бился — и только ободрал все конечности. Орал как будто уже живьем поедают могильные черви — и сорвал связки. Никто не пришел, никто не среагировал, никто ничего не объяснил. В этот момент для Филиппа закончились и вода, и еда, и тепло — все, что ему до этого давали, ухаживая.       Накануне — он вспоминал потом, — тварь как-то подозрительно долго смотрела на него со своей перекладины. Как будто раздумывала, не хочет ли сожрать свою новую живность. Что-то она там прикидывала в своей недоброй голове.       Клаустрофобия сначала уступила страхам погребения и сожжения, потом страхам быть забытым, галлюцинациям и горячечному бреду, когда началось обезвоживание. Почти через двое суток Филипп превратился в бредящую мясную куклу — таким же, каким и прибыл сюда, воспаленный и обескровленный.       Он собирал во рту и глотал слюну, ловил с наслаждением потоки влажного воздуха, просачивающегося, как рой насекомых, сквозь щели.       Может быть, тварь лишь хотела добыть себе особым образом приготовленную мертвечину. Может быть, мясо вкуснее, когда смерть наступает от обезвоживания, а не лихорадки, и поэтому его лечили.       Но к концу вторых суток крышку сняли.       Существо смотрело на измученного человека с холодным любопытством натуралиста и затаенным весельем подростка.       — Воды. Пожалуйста, воды.       И опять этот странный взгляд. Как старая шутка.       Они знакомы? Теперь уже трудно сказать. Они виделись? Может, в какой-то другой жизни. Могли ли они видеться в другой жизни? Когда Филиппа звали как-то иначе. Может, тварь была человеком. Может, он уморил ее тогда, в человеческом обличье, может, она всего лишь хотела отомстить и успокоиться…       Поток бреда прервал поток воды. Его облили. С головы до ног, обстоятельно, до тех пор, пока не осталось ни одного сухого места. Филипп отложил свои горячечные мысли, чтобы жадно слизать влагу с губ, рук, плеч… Существо это, кажется, развеселило, но оно не разрешило продолжать — ударило.       Потом раскрыло рот и по телу его прошла тяжелая судорога кота, пытающегося срыгнуть комок шерсти. И вдруг из него, как из фигурки барочного фонтана, хлынула вода.       Сначала Филипп не поверил в то, что видит. Но не верил он уже вгрызаясь в поток воды с жадностью достойной человека, запертого в деревянном ящике без питья. Потом он уже понял, но остановиться не мог.       — Я набираю тебе воду из канавы. Я не смогу тебе помочь, когда тебе станет от нее плохо, — но в этом объяснении не было нужды. Филипп понял, почему так.

***

      Нет, его не жрали тогда, при первой встрече. Тело осталось целым. И это было облегчением, когда разум впервые вернулся в тело.       В самом начале, когда он был еще Филиппом, когда он метался с испариной на лбу на жесткой подстилке в логове странного ночного гостя, он думал, что оказался везунчиком. Странный человек поил его, скормил немного мяса, которое тогда не вызвало вопросов, залил в рот воду мелкими порциями из рук. Даже накрыл чем-то и чем-то же перевязал потревоженные места, где открывалось мясо.       Да, с него стащили все. Вся базовая защита, спасшая тогда ему жизнь, ушла, чтобы никогда не вернуться. Но зато сам он был жив и ему помогали оправиться. Филипп не особо переживал на счет того, что в процессе с него могли что-то стащить.       — Знаешь, а у тебя воспалилась рана, — заметил незнакомец через пару дней своим задумчивым медленным тоном. Филиппу казалось, он сам иногда не понимал, что и зачем с ним делает.       «Ну, хотя бы в нем достаточно эмпатии. Потом сочтемся», — решил он тогда.       — Антибиотики? — выдохнул человек, тогда упрямо надеявшийся, что его просто крутит от общего физического шока.       Повисла неприятная пауза, как будто собеседник всерьез усомнился, хочет ли продолжать или лучше избавиться от нахлебника.       — Почти, — наконец заключил он.       Что значит «почти»?       Филипп узнал, когда его раскрыли. Он подумал, что ему собираются что-то вколоть, но ощутил только тянущее тяжелое плоское касание. Незнакомец уложил голые, грязные руки поверх раны — и так и замер. Минута, две — он не двигался.       — Ты сейчас заразы еще больше разведешь! — Филипп собрал все внезапно вызванные к жизни силы, чтобы и огрызнуться и попытаться подняться.       Следующим, что он запомнил, были звон ушах и боль в начинающем капать кровью носу. Это был явно локоть. Потом придавили горло коленом так, что в глазах заплясали радужные блики. Несколько раз он еще без особой надежды попытался вывернуться — и столько же раз получил болезненные уроки. Борьба закончилась провалом в лихорадочный полуобморок-полусон с зыбким гаданием на тему, сколько еще дерьма ему только что пустили в кровоток эти грязные руки.       Но на следующий день пульсация исчезла, тянущая боль растворилась. Филипп был слаб, но жар тоже отступил. На тот же день странный человек принес ему стеклянную литровую банку, на дне которой в испуге сжимался в клубочек крупный паук.       — Я покажу тебе одну вещь, ягненок — и ты все поймешь. И больше ты сопротивляться не будешь.       Несколько десятков минут он сидел, укачивая банку с пауком, как новорожденное дитя. Несколько раз он дышал внутрь, как будто стремясь отогреть животину. Несколько раз Филипп задумывался, не стоит ли ему, пока он чувствует себя получше, огреть болезного чем потяжелее и постараться унести ноги так далеко, как позволят силы. Незнакомец казался то ли опасным и нездоровым психически, то ли просто опасным — но сейчас, когда стало лучше, возможно, имело смысл рискнуть.       Последняя мысль оказалась такой глубокой, что он дернулся, когда человек с банкой, наконец, поднялся на ноги и приблизился. Банка перевернулась — и на грудь человеку выпала сжавшаяся хитиновая тушка.       Он понял все еще чуть позже. Тварь убивала все, к чему прикасалась.       Смерть не пахнет гноем, смерть не пахнет разложением — так пахнет жизнь, побеждающая смерть, строящая новую биомассу из старой, отслужившей свое. Смерть пахнет мертвой лунной пылью, смерть пахнет формалином, спиртом.       Тварь укладывала руки на своего раненого ягненка — и в его теле сгорали миллионы крошечных жизней, нашедших силу в его слабости, жизнь — в его смерти. Тварь черпала горстью воду — и в ней тлели дизентерийные палочки. Это была маленькая порция смерти, которой она предлагала своему пленнику исцелить свою боль.       Когда Филипп это понял, он всерьез задумался о том, не лучше ли было умереть от воспаления в один из первых дней.

***

      С того момента ему снова стали давать воду и даже обливали тело — но еда так и не вернулась еще несколько дней. Кажется, прошла неделя, прежде чем ему предложили какое-то пюре.       Но пюре хотя бы можно было удержать в себе после голодовки.       Его почти не били, не трогали, но разум его медленно затухал сам. От ночного холода и редких крошечных порций пищи, от постоянной темноты и собственных мыслей, рыскающих вокруг и не находящих себе конкуренции, от редкой воды, которую он получал в таком странном, противоречащем самой природе вещей виде.       Филипп ощупывал свое тело время от времени, и беспомощно замечал, как оно медленно высыхает. Мышцы уходили, здоровый жир истончался в ничто. Тело больше не было ни упругим, ни мягким, оставались кости, сухие жилы, кожа…       Твари не потребовалось почти ничего делать — ни избивать, ни изощряться в пытках, ни калечить. Голод, темнота, узкое пространство, холод, жажда — пять зверей медленно разделывали разум человека на его же глазах. И Филипп знал, что ничего с этим не поделает.       — Пожалуйста, скажи, что тебе надо? Чего ты хочешь? Скажи, чего тебе нужно? — умолял он, едва поднималась крышка. Он еще надеялся выбраться из ящика тем, кем в него попал. Он пытался спасти себя. Сердце; живое, теплое человеческое сердце смотрело из больных ужасом глаз и умоляло о милосердии, — Что ты хочешь? Ты ведь чего-то хочешь от меня, скажи.       Его окатили водой, а он продолжал умолять, сжавшийся от холода, отчаянно хватающийся за свою надежду.       — Обо всем можно договориться. Давай договоримся. Я безопасен. Я и так от тебя зависим, я никуда не денусь, только выпусти меня отсюда. Пожалуйста.       Он умолял, когда ему давали еду, умолял, когда поили. И ловил этот взгляд, этот ненавистный взгляд, как будто он опять сказал какую-то старую шутку — безумно забавную, достойную, чтобы над ней надорвать живот.       — Спи, Ягненок, — отвечало иногда существо тихим нежным голосом вместо смеха.       Филиппу смешно не было. Он медленно тлел внутри своей коробки и не знал, существует ли хоть что-то, что могло бы ему помочь спасти себя, свой разум, свое высыхающее тело.       Широкие плечи пропали, оставив Ягненку больше пространства в ящике и сутулую песью осанку, с которой он познакомился, когда ему снова позволили выйти на свет божий. Волевая челюсть растворилась — осталось побитое выражение затравленного животного. Но хозяин, кажется, остался удовлетворен. Потому что больше в ящик не загонял, а кормить стал лучше.       Где-то в этой холодной и голодной темноте Филипп провел свой двадцать второй день рождения.