Мать и детеныш

      — Так, Ягненок, у тебя что, совсем нет отцовского инстинкта? На колени. Медленно, не напугай. Теперь ложись рядом.       Ничего более неожиданного от него и не могли потребовать в этом месте.       — Ты хороший теплый комок, Ягненок, — так приобадривал его Волк словами, похожими на сдерживаемый высокий лай, — у тебя приятная температура, ему холодно. Ложись рядом.       Волк не подходил, стоял у дальней стены, как огретый палкой пес. Сам себя держал за холку, не приближался. Но лай был скорее веселым, чем тревожным.       Ягненок опустился на землю и коснулся запястьем блестящей испарины. У мальчишки жар, что он мог с этим сделать?       — Ты не заразишься, — уверил его неотходящий от дальней стены Волк, — ложись. Ему холодно.       Между ними, голодная и натянутая, возвышалась тень женщины с черным кружевным покрывалом поверх волос. Чем бы ни была пожирающая ее сына лихорадка, эта бледная ведьма сейчас выглядела для человека опаснее, в любом случае; поэтому он не отстранялся от ее раскаленного наощупь сына. С неподвижным ровным лицом мясника, она следила за тем, как чужой ягненок обойдется с ее чадом.       Из всего, что человек успел усвоить к этому моменту, у любого из этих двоих было куда больше шансов улучшить его состояние, чем у полумертвого от ужаса человека без медицинского образования и доступа к медицинским средствам. Они, может, могли ожидать от него знания целебных трав, но тут ведь и трав-то никаких не росло.

***

      Но поначалу, его довольно долго почти не беспокоили.       — Будешь? — Хозяин мягко опустился перед ним на колено, как стекшая с ветки на землю змея; кубик сахара слабо переливается в холодных пальцах.       Механически, как немая лошадь, человек принял угощение прямо с руки. Сладкое это хорошо, по сладкому он скучал.       Переход истощил его. Неважно, разрешали ему гулять в первую же неделю или нет, физически это было неисполнимо поначалу. Человеку дали одеяло — и он сутками спал, завернувшись в него, как в кокон, выбираясь только когда за едой или по нужде.       Сейчас он не хотел ни есть, ни облегчиться, поэтому дремал, свернувшись так тепло и туго, как только мог. Однако от сахара отказываться не резон, мотивация достаточная, чтобы поднять голову и открыть перманентно уставшие, тусклые глаза.       — У тебя депрессия, это нормально. Хочешь что-то сказать, м?       Человек не хотел.       Тогда ему предложили еды — и он опять согласился. Тонкими, чуть дрожащими руками поднял миску густого бульона — не важно, из чего оно, не важно, что туда могли положить. Во-первых, пахло вкусно, во-вторых бульон — это что-то, что он мог в себе легко удержать.       Выкармливали его после первых дней полной голодовки медленно; за это можно было благодарить.       Сил лишний раз подняться не было — и никто не требовал. Поэтому он спал в тугом клубке из собственного тела и одеяла. Иногда его беспокоили тени из зияющих глоток подземных ходов, но когда он закрывал глаза, сон заглатывал его целиком почти мгновенно — и в этих пустых снах уставшего до предела человека не было ни теней, ни образов, ни воспоминаний. То, что надо.       Бояться он вообще устал. Хозяина, например, уже почти не боялся. Он не боялся, когда его осматривали. Предполагал, что то, как крутят за подбородок голову из стороны в сторону, — это тоже часть ухода; без содрогания разрешал снимать с себя одеяло, чтобы показать тело. И еще совсем не испытал ни радости, ни благодарности, когда принесли новую одежду.       — Ну как себя чувствуешь? Не хуже?       Он не ответил, потому что не хотелось разговаривать. Но он покачал головой, потому что не хотелось, чтобы ему перестали периодически задавать этот вопрос.       Когда человек смог подниматься на ноги без стонов боли и перестал испытывать рвотные позывы от самого факта хождения, он начал выбираться наружу. Старался попасть на дневной свет, даже если он казался теперь абсолютно испепеляющим.       Сидя на дне воронки, он смотрел в раскаленное небо и пытался согреть что-то неуловимое, закрытое внутри собственного мяса. Он смотрел на искушающие изгибы лестниц и улиц, уходящих наверх, но знал, что не смог бы выбраться сам. Но ему уже и не хотелось выбираться — потому что не хотелось лишний раз двигаться.       Он карабкался глазами по резным соборным шпилям, застывшим в бессильном оцепенении над проклятой пропастью, и прислушивался, пытаясь понять, служат ли в этом месте еще мессы. Кажется нет. Значило ли это, что не имело смысла молиться, глядя на эту старую резьбу по мягкому камню?       Когда-то он думал, что совсем не боится смерти, когда-то он был смелым; в те дни он бы лучше сдох от жара, заблудившись в мертвых улицах гигантской воронки. Теперь он остался со своими согласием сдохнуть просто здесь и сейчас и несогласием прилагать для этого усилия.       Возвращался на сон он каждый раз к своему закутку с подземным источником; мелким шагом, опустив голову — лишь бы не видеть того, что могло ожидать его на пересечениях подземных вен. Он знал, что иногда за ним кто-то следует, и был благодарен за то, что этот кто-то никогда не обращал на себя его внимание.       Пусть смотрят, если надо, но пусть больше не показываются.

***

      — Нет, он нормальный. Не агрессивный, — бросил тогда хозяин, когда женщина впервые нашла его, рассматривающим кровавое закатное небо с медленно остывающих ступеней, — я думаю, все будет в порядке, но постарайся быстрее, если получится.       Он ей не понравился. Во всяком случае, она не удостоила его ни одним движением своих одеревеневших лицевых мышц. Только осмотрела его, обходя по кругу, как лошадь на продаже.       Лучшее, что мог сделать человек, это хорошенько замереть, поджав ноги, и смотреть вверх, на царапающие небо шпили собора, и молиться, молиться, молиться. Тихо и беспредметно.       — Он мог убивать — я не знаю, — задумчиво заметил хозяин спустя паузу, — но со мной он физически почти не конфликтовал. Ну, кроме, знаешь… Когда их хватаешь внезапно, они иногда могут дергаться. За больные места тоже не любит — но это нормально. Я думаю, ничего с думу-зи не случится.       Помолчав, он еще добавил:       — Да, женщина лучше. Но женщины нет. Этот хотя бы уже прибитый. Ну чем еще могу помочь? Да ничем, нин-зи. Ничем ведь. Бери его, блин, что делать.

***

      Мальчика, конечно, было жалко, он явно мучился, но с другой стороны, к нему приложились бонусы. Кровать, одеяло, подушка… Не для пленника, конечно, но так как в задачи Ягненка входило делиться с трясущимся в ознобе комком своим теплом, постель дозволялось делить.       И кормили лучше. Мать таскала еду для рассыпающегося на руках сына, и больше половины, в итоге, доставалось его сиделке. Это сверху обычного рациона.       Иногда человек тоскливо думал, что мальчика милосерднее удушить в один из эпизодов беспамятства. Но пока мать рыскала вокруг холодной ведьмой, он боялся представить, что с ним могут сделать за любое физическое проявление подобной мысли. Поэтому мальчик оставался болеть, угасая с каждым днем, а в задачи Ягненка входило кормить, убирать, переодевать, согревать, утешать, гладить… И беспокоиться за то, что с ним сделают, когда мальчишка однажды закроет глаза, чтобы больше никогда не открыть. Претензий ему по поводу ухудшающегося состояния пока не высказывали, но, возможно, они на что-то надеялись.       В иной раз он задумывался над целесообразностью всего происходящего в целом: почему ребенка не лечат? Какой от него самого может ожидаться целительный толк?       Иногда возвращался хозяин и задавал холодной ведьме странные вопросы. Иногда казалось, что он ее как будто поторапливает, иногда он с какой-то сдержанной тревогой смотрел на больного мальчика, иногда — на человека.       Тревогой. Откуда-то Ягненок понял, что зверю беспокойно. Откуда-то он теперь это знал, ловя его пронизывающий и нанизывающий, как на булавку, взгляд.       В хозяине, которого холодная ведьма называла шеш-зи, стало чуть меньше затаенного юмора, куда-то пропали те странные шутки, которые он будто выхватывал раньше из воздуха. Зверь тем больше нервничал, чем слабее становился ребенок.       Сначала мальчик разучился принимать твердую пищу. Потом — жидкую. Потом его перестало даже рвать. Но каждый раз, обращая взгляд к этим двоим, Ягненок мог лишь удивляться, насколько это не влечет к нему никаких обращений, насколько он сливался теперь с мебелью, насколько его действия не являются предметом особого внимания. И едва ли это было прогрессом.       Может, оно и к лучшему. Может, его убьют быстро за проваленную службу. Если женщине все равно на него, это хорошо; ей будет все равно, если он будет мучиться и значит, ей это не доставит достаточного удовольствия, чтобы заморачиваться с мучительной казнью.       Когда маленькая жизнь сжалась в холодном теле, уплощилась до почти неразличимого пульса, человек ощутил нечто среднее между удушливой жалостью и легкой светлой завистью. По крайней мере, они хотели, чтобы рядом с мальчиком был живой человек. Наверное, в этом и был весь смысл присутствия человека в этой комнате, просто теплая живая компания. И Ягненок был совершенно не уверен, что удостоится таких же привилегий, когда придет пора его самого задрать.       Он оторвал два пальца от прозрачного запястья, почти нежно погладив напоследок. Наверное, теперь хорошо не будет, если это и есть вся цель, ради которой его сюда тащили.       На всякий случай, он накрыл тельце поплотнее и вяло подумал, ожидаются ли теперь от него реанимационные мероприятия.       Позади раздраженно и нетерпеливо цыкнул хозяин, все больше походивший на голодную растревоженную змею. Но насколько маленьким должен быть ягненок, чтобы его могла утащить всего одна змея?       Когда пульс пропал окончательно, это, кажется, никого не смутило — человека от обязанностей не избавили, от тела не увели. Ожидали, что он будет за них и тело оплакивать? Он не спрашивал. Велят, если так надо. Наверное. Или свернут голову.       Может, придется выбивать могилу. Может, его даже замуруют с телом — в зависимости от того, какие тут погребальные обряды. Он погладил рукой стену, пытаясь прикинуть, насколько тяжело будет пробивать эту породу. Вот бы дали хотя бы инструменты.       — Пошли, ягненок, — так ему сказал хозяин только через два дня. Что-то изменилось в его взгляде. Как будто даже к лучшему. — Давай-давай, пошли. Нин-зи нашла женщину. Иди-иди, не стой.       — Женщина плохо годится, чтобы выбивать могилу в этой породе, — заметил он вслух удивленно, не ожидая от себя никаких слов.       Тварь посмотрела на него как на самого презабавнейшего идиота в мире. Как только камни не смеются?       — Ягненок. Он не умер. А ты только что выжил.