Операция "Театр": Часть 3

16:30 20 августа 2084 года Большой Театр, г. Москва, Российская Республика Большой театр, сияющий под августовским солнцем, напоминал не культурную обитель, а неприступную крепость. Кордоны ОО, сканирующие дроны, патрули с собаками — всё говорило о том, что мероприятие было далеко не рядовым. План «гостей» провалился в кровавой бане «Голубой Устрицы». Оставался лишь один, отчаянный вариант — пройти внутрь под видом тех, кто должен был всех охранять. Элли Роуз, в идеально сидящей форме майора ОО, чувствовала, как под воротником мундира холодеет кожа. Рядом, стараясь придать своим позам официальную строгость, стояли Прайс и Стикмин. Генри был бледен, но молчалив, Руперт — напряжен, как пружина. Виктория Грит, опираясь на трость, с гипсом на ноге, была их живым пропуском и главной уязвимостью одновременно. Её лицо было маской холодной уверенности, за которой скрывалась адская боль. Их документы, блестяще подделанные Стикмином, выдержали первую проверку на внешнем периметре. Но главное испытание ждало у парадного входа. И этим испытанием был он. Николай Солодов, в окружении своей свиты, словно король, обходящий владения, заметил их приближение. Его глаза, острые и насмешливые, сразу же нашли Викторию. — Виктория! Дорогая! — его голос прозвучал сладко и громко. Он широко раскинул руки, подходя к ней, и совершил ритуал воздушных поцелуев в обе щёки, не прикасаясь к ней губами. — Какая радость видеть главную жемчужину нашей дипломатии в этом логове бюрократов. Элли почувствовала, как у нее по спине пробежал холодок. Он играет. — Николай, — сухо парировала Грит, — избавьте меня от ваших комплиментов. Я слишком осведомлена о ваших похождениях, чтобы клюнуть на эту удочку. Солодов сделал театрально-оскорблённую мину, но его глаза весело блестели. Он опустил взгляд на её гипс. — Но что с вашей прекрасной ножкой, моя радость? Уж не поранила ли ты её, несясь вприпрыжку по всему Останкино? Ты ведь у нас нарасхват. Серьезно, что случилось? — его тон стал чуть более настойчивым. Виктория на секунду заколебалась, пойманная врасплох прямым вопросом. — Увлеклась альпинизмом, — выдавила она первое, что пришло в голову. Солодов замер, его брови поползли вверх. Он перевел взгляд с ее гипса на ее безупречный вечерний макияж и строгую форму. — Простите, я, кажется, ослышался, — сказал он с преувеличенной вежливостью. — Вы… ранили свою ногу, лазая по горам? — Хотите верьте, хотите нет, — буркнула Грит, чувствуя, как горит лицо. Солодов замер на секунду, его брови поползли вверх с преувеличенным удивлением. Затем он откинул голову назад и рассмеялся. Это был громкий, протяжный, искренний смех человека, услышавшего самую нелепую шутку в своей жизни. — ПХА-ХА-ХА-ХА! — он едва не расплескал шампанское, вытирая мнимую слезу. — Превосходно! Его смех стих так же внезапно, как и начался. Он сделал шаг назад, и его взгляд снова стал аналитическим, изучающим. Он наклонился, внимательно посмотрел на гипс. — Гипс свежий на вид, — констатировал он. — И когда же вы успели покорять вершины? Вчера, верно? — Вы наблюдательны... Это случилось сегодня утром, — холодно ответила Грит. — Сегодня утром? — Солодов поднял брови с преувеличенным удивлением.— Ну и где в Москве находится эта гора? Грит замолчала, понимая, что любое слово будет лишь глубже затягивать ее в яму. Ее спутники застыли, готовые в любой момент рвануть с места, чувствуя, как петля затягивается. Солодов наблюдал за ее молчанием, за напряжением в глазах ее «сопровождения». И затем его лицо снова расплылось в улыбке, на этот раз почти отеческой. — Да я же вас просто дразню, Виктория! Шутки у меня, знаете, старомодные. — Он легонько хлопнул ее по здоровому плечу. — Конечно, верю. В наше время каждый имеет право на свое странное хобби. Выздоравливайте. Уверен, сегодняшний спектакль вам понравится. Он будет... незабываемым Солодов, удовлетворенно наблюдавший за их замешательством, сделал еще один изящный пируэт в своей словесной игре. Его взгляд скользнул по бледным, напряженным лицам спутников Грит. — Виктория, а кто ваши прелестные спутники? — спросил он с мнимой любезностью. — Не представляетесь? В нашем ведомстве это не принято. Грит, чувствуя, как ловушка захлопывается, заставила себя улыбнуться. — Конечно, Николай. Это моя новая команда. Капитан Антонина Залесская, — она кивнула на Элли, — старший лейтенант Геннадий Долбоклюев, — указала на Генри, — и лейтенант Василий Ежов. Солодов с театральным интересом окинул каждого взглядом. — О-о-о! Какие славные имена! — воскликнул он на чистейшем, литературном русском. — Позвольте же и мне поприветствовать вас в стенах этой жемчужины российской культуры, этого храма Мельпомены, который пережил и пожар, и войны, и революции, и остался символом несгибаемого духа нашего народа. Мы всегда рады видеть в наших рядах тех, кто готов служить Отечеству. Надеюсь, вы прониклись величием этого места? Элли, собрав всю волю в кулак, кивнула и коротко бросила с заметным британским акцентом: — Так точно. Понимаем. Генри и Прайс промолчали, лишь напрягшись еще сильнее. Солодов уловил акцент Элли, и в его глазах вспыхнул азарт охотника, нашедшего самую слабую дичь. — Что-то я, кажется, не расслышал, — с притворной заботой сказал он, поднося руку к уху. — Капитан Залесская, вы сказали? Простите старика, слух уже не тот. Не могли бы вы повторить ваши данные? Имя, фамилия, звание. Для протокола. Элли почувствовала, как по спине бегут мурашки. — Антонина Залесская. Капитан, — произнесла она чуть громче, но акцент стал еще явственнее. — За-лес-ская? — переспросил Солодов, с наслаждением коверкая фамилию. — Ударение на «е», верно? Или на «и»? Залéсская? Зали́сская? Странно, звучит почти по-польски. Никак не могу запомнить. Еще разок, голубушка? Она повторила, стиснув зубы. Солодов с насмешливой улыбкой перевел взгляд на Генри, и его выражение лица стало просто сладострастным. — Ну а вы, товарищ... Долбоклюев, кажется? — он растянул фамилию, наслаждаясь каждым звуком. — Сибиряк, должно быть? Скажите, как вас звать-величать? Имя-отчество. Генри, который успел выучить только имя и фамилию, напрягся. — Геннадий... Толпоклёев, — выдавил он. Его произношение было кошмарной смесью немецких гортанных звуков и славянских шипящих. «Долбоклюев» прозвучало как «Толпоклёев». Солодов приложил руку к уху. — Простите? Не расслышал. Повторите медленнее. Геннадий...? — Геннадий... Тол-по-к-лё-ефф, — снова попытался Генри, вкладывая в фамилию всю ненависть, которую испытывал к этому человеку. Получилось еще хуже. — Долбоклюев! — наконец «радостно» воскликнул Солодов. — Ну конечно! Какая мелодичная, истинно русская фамилия! Так и слышится шелест берёз и плеск клюквы в болоте. Скажите её ещё разок, для души. Хочется насладиться этой... музыкой. Генри понял, что его гонят. Его глаза сузились. Он набрал побольше воздуха в лёгкие и выдал, нарочито коряво, с преувеличенным акцентом, доведя всё до абсурда: — ГХЭН-НА-ДИЙ! ТОЛ-ПА-КЛЁ-ЕФФ! Это прозвучало настолько уродливо и нелепо, что даже у некоторых стоявших неподалёку ООшников дёрнулись уголки губ. Солодов же закатился своим громким, рубящим смехом. — Браво! Просто браво! Настоящий говор! Прямо с Урала! — он вытер глаза и, всё ещё хихикая, повернулся к Прайсу. — Ну а вы, лейтенант Ежов? Ваша очередь. Представьтесь. Руперт Прайс, который не понимал ни слова из происходящего, лишь тупо смотрел перед собой. Он видел, как Солодов издевается над Генри, и его переполняла ярость. Когда наступила его очередь, он, не думая, рявкнул то, что слышал от Виктории несколько минут назад, идеально скопировав звуки: — Василий Ежов! Это прозвучало чётко, уверенно и с идеальным русским произношением. Солодов на секунду опешил. Затем он медленно, почти с уважением, хлопнул в ладоши. — Бра-а-во, — протянул он. — Вот это я понимаю — работа над собой. Молодец, лейтенант. Видно, что патриот. Он ещё раз окинул их всех взглядом, полным презрительного веселья. — Ну что ж, не буду вам мешать нести свою нелёгкую службу. А вас, Виктория, — его тон стал вдруг деловым и не терпящим возражений, — прошу проследовать со мной на минутку. В кабинете охраны нужно кое-что обсудить по поводу... регламента вашего пребывания. Не дав ей возможности отказаться, он развернулся и пошел прочь, уверенный, что его приказ будет выполнен. Виктория, бледнея, бросила на своих подельников короткий, полный отчаяния взгляд и, опираясь на костыль, поплелась за ним, как бабочка, летящая на огонь. Кабинет начальника охраны театра был стерильным и бездушным: мониторы, планшеты с планами помещений, ни одной лишней вещи. Солодов закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал для Виктории громче любого выстрела. — Присаживайся, дорогая, — его голос стал тише, но от этого не менее опасным. Он указал на два стула, стоявших друг напротив друга. Она опустилась на край сиденья, держа сломанную ногу вытянутой. Солодов сел напротив, его взгляд скользнул по гипсу. — Дай-ка сюда свою ножку, — мягко скомандовал он. — Николай, не надо... — начала было Виктория, но он молча поднял указательный палец, указывая себе на колено. Жест, не терпящий возражений. В его глазах читалось: «Ты знаешь, что спорить бесполезно». Она сжала зубы и, преодолевая отвращение и боль, медленно положила загипсованную ногу ему на колени. Это было унизительно и страшно. Солодов внимательно осмотрел гипс, будто изучал интересный артефакт. Затем он достал из-под стола небольшую коробку и открыл ее. Внутри, на черном бархате, лежала та самая, изящная туфля, которую она потеряла в баре «Голубая Устрица». — Я подумал, что Золушка не должна ходить босиком, особенно на таком балу, — сказал он с мрачной игривостью. — Примерь-ка. Он снял с ее здоровой ноги туфлю и беретно, с жуткой почтительностью, надел на ее ступню потерянную пару. Она пришлась идеально. — Вот видишь, — прошептал он, поглаживая ее лодыжку. — Подходит. Как в сказке. Только вот роль принца, боюсь, уже занята. И он не ищет свою пару. Он... собирает трофеи. Его пальцы внезапно сжали ее щиколотку как стальные тиски. Улыбка с его лица исчезла, сменившись ледяной маской презрения. — Ты действительно думала, что сможешь играть в свои игры у меня под носом, шлюха? Приводить в мой дом убийц, одетых в форму моей страны? — Николай... я... — она попыталась вырваться, но его хватка была железной. — Тихо, Золушка, — его голос стал шепотом, полным ненависти. — Бал окончен. Пора вернуться в ту золу, из которой ты выползла. Его свободная рука молниеносно двинулась вперед. Но не для пощечины. Он обхватил ее горло, прижимая большие пальцы к дыхательному горлу. Виктория затрепетала, ее глаза расширились от ужаса и нехватки воздуха. Она пыталась бить его костылем, но он легко парировал удары. Она царапала его руки, но он, казалось, не чувствовал боли. Его взгляд был холоден и сосредоточен. Он душил ее медленно, методично, наслаждаясь последними судорогами ее тела, последним выдохом, который вырвался из ее легких с тихим хрипом. Когда ее тело обмякло, он еще несколько секунд держал его в своей мертвой хватке, словно убеждаясь в результате. Затем он аккуратно уложил ее тело на стул, поправил гипс на ноге. Он подошел к служебной трубке на столе, его голос был абсолютно спокоен, когда он нажал кнопку связи. — Говорит Солодов, — его голос был ровным и властным. — Внимание всем группам. В театре находится Элли Роуз. Она проникла в состав охраны под именем капитана Антонины Залесской. Немедленно задержать. Живой. Через несколько минут по всему театру поползли тревожные, приглушенные команды. Элли Роуз, почувствовав неладное, попыталась было смешаться с толпой, но было уже поздно. Руки в белых перчатках жестко схватили ее. Ни сопротивления, ни выстрелов. Тихий, молниеносный арест. Когда ее, в наручниках, выводили к черному служебному входу, мимо нее прошел Николай Солодов в сопровождении личной охраны. — Не волнуйтесь, Элли «Шлюха» Роуз, — сказал он, проходя мимо, не глядя на нее. — Ваш спектакль только начинается. Антракт будет на Лубянке. Дверь от черного хода распахнулась, поджидая черный бронированный грузовик с надписью "Хлеб". Элли Роуз, последнюю надежду коалиции, грубо втолкнули внутрь. Солодов сел рядом, и дверь захлопнулась, отсекая ее от мира, который она пыталась спасти.