Дальнейшая жизнь.

Минхёк получил агентство отца. Луна — звание бесстрашного айдола, не побоявшегося пойти против круговой поруки менеджеров и продюсеров, вытащив на свет грязную историю Эдема и отомстившую не только за свою сестру, но и за сотни других искалеченных айдолов. Дин, Сонхва, Кастиэль, госпожа Пак… все они в одночасье стали героями. Не на час, как звёзды всяких скандалов — на долгое время. Они раскрыли теневую сторону идеального мира шоу-индустрии, подарили возможность спокойно жить многим уцелевшим жертвам Эдема и надежду юным трейни и их семьям, что подобный кошмар не коснётся больше ни одного айдола или актёра. Туён был с ними. Он видел сломленного Донхёна — Юнги — и не смог возненавидеть бывшего друга. Он помнил его подростком, помнил, как тот боялся отца, как мечтал вырваться из его тени… Не получилось. Юнги превзошёл отца, но при этом словно превратился в него. Мог ли Туён что-то изменить? В момент падения Эдема — нет. В детстве… возможно. Если бы он не был так беспечен, если бы наблюдал за Юнги внимательнее, если бы… Но он сам был ребёнком, на пять лет младше Юнги. Откуда ему было знать, что скрывается за паническим страхом друга в отношении отца, за его болезненным кашлем, за безразличием к обычным детским играм? Туён был с теми, кто помог победить Эдем. И оказался единственным отверженным. Сын извращенца, насильника, садиста. Друг психопата, торговца живым товаром, преступника. Вот кем он был для прессы и общества. С ним расторгли все контракты, не заключали новые, старые проекты не выпускали в эфир… Некоторые дорамы с его участием даже переснимали — с прежним составом, но другим актёром в его роли. Луна и госпожа Лим от пересъёмок их совместной дорамы отказались. Луна, к тому же, дала интервью, в котором говорила, что не винит Туёна за действия его отца и призвала прекратить травлю. Это немного поумерило общественный пыл, но Туёну к тому моменту было всё равно. Он ничего не чувствовал. Он вполне успешно изображал себя самого — такого, каким, по мнению общественности, должен был быть после открывшейся правды об отце: глубоко сожалеющего о поступках родителя, считающего себя недостойным быть кумиром миллионов юных корейцев и при этом выпрашивающим, практически вымаливающим дать ему шанс начать всё сначала и подарить возможность смыть со своей биографии это позорное пятно. Туён говорил слова, которых от него ждали — написанные госпожой Пак, которая, не иначе, как по просьбе Луны, согласилась быть его менеджером: все прочие, ещё недавно готовые умолять о сотрудничестве, сегодня предпочитали с ним не связываться. Туён делал то, что ему советовали. Приходил туда, куда говорили, улыбался тем, на кого указывали… Ему просто было всё равно. Жестокая правда: он умел только играть. Притворяться. Изображать кого-то. И это было его единственной профессией. Даже рисование больше не приносило радости: он просто не мог рисовать. Яркие цвета, превосходные пейзажи, тонкие линии — всё хотелось замазать ровным слоем серой краски. Такой же беспросветной, как само его существование. Он пробовал ходить к психотерапевту — посоветовала Луна, сама проходящая курс. Но не смог заговорить о Юнги… Донхёне. Две личности бывшего друга упорно отказывались сливаться в одну. Туён помнил подростка, на которого мечтал походить в детстве, и никак не мог соотнести его с Эдемом. Так продолжалось четыре месяца, а затем ему позвонили с киностудии. Разумеется, такая громкая история не могла не заинтересовать кинодельцов. И они предложили снять дораму по мотивам нашумевшего дела. Главная роль — самой себя — отводилась Луне. Роль Миён ушла госпоже Лим. Туёну предложили сыграть Донхёна. Он даже не удивился: кому ещё поручить роль главного злодея, как не другу этого злодея, раз уж тот оказался актёром? И, уж конечно, продюсеры проекта и мысли не допускали, что он откажется: ролями его после той истории не баловали, а жить на что-то надо… Туён и не отказался. Для него это стало своеобразным способом разобраться в том, как его друг детства стал таким. Возможно, отпустить свою собственную вину: не разглядел, не удержал, не помог… Ну и что, если эта самая вина была надуманной. Сценарий он выучил наизусть. До такой степени, что жизнь Юнги-Донхёна стала ему сниться. Ребёнок, отвергнутый матерью просто за факт своего рождения. Ребёнок, ждущий хоть каплю отцовского тепла и любви, но получающий лишь удары смычком. Мужчина, отчаянно не желающий становиться монстром, но не имеющий сил сопротивляться ожиданиям умирающего отца, борющийся со своей тёмной стороной… и проигравший команде мстителей — так они себя называли? Вот только в дораме всего этого показывать не собирались. Донхён там должен был быть абсолютным злом. Таким, к которому ни у кого не возникнет жалости. Каждый эпизод его жизни был вывернут так, что не оставалось сомнений: он сам виноват и в ненависти матери, и в суровости отца… и во всём. Когда их позвали на совместное чтение сценария и Туён впервые увидел этот вариант биографии Юнги, он впервые за долгое время почувствовал что-то кроме безразличия. Желание свернуть шею тому, кто это написал. Или, как минимум, высказаться. Тихий шорох падающих бумаг не дал ему этого сделать. Луна стояла, прислонившись к стене, с вытянутыми перед собой дрожащими руками, из которых и выпали те самые листы сценария. — Это не он, — прошептала она. И, словно прорвав невидимую плотину, хлынули слёзы и обрёл твёрдость голос: — Это не он! Не смейте! Поднялась суматоха, кто-то побежал за водой и успокоительным, кто-то вызывал врача, приглашённые журналисты старались не упустить ни единого момента истерики главной героини «Падения Эдема» — в жизни и в предстоящей дораме… Лишь тогда Туён понял, что Луна тоже великолепная актриса. Что она тоже притворялась — так же, как он. Делала то, чего от неё ждали. Говорила то, что хотели услышать. и не позволяла себе никаких чувств. Он шагнул к ней, оттолкнув кого-то из стаффа, крепко схватил за плечи, встряхнул и, наклонившись, прошептал прямо в ухо, так, чтобы никто не услышал: — Мы должны помочь ему. Он виновен и ответит за это… но он не монстр, — он развернулся к продюсерам, сценаристам, журналистам и твёрдо, чётко произнёс: — Мой друг О Юнги не был чудовищем. Чудовищами были его родители, сломавшие беззащитного и полностью зависящего от них ребёнка в угоду собственным представлениям об идеальном сыне. И это — то, что мы должны показать обществу. То, чему должна ужаснуться вся Корея. Родителям, калечащим своих детей, нет оправдания. Если вы будете снимать это, — он презрительно поддел носком ботинка разлетевшийся по полу сценарий, — каждый из тех, кто участвовал в деле Эдема даст интервью с призывом не смотреть наглое искажение фактов в угоду чьим-то хотелкам. Но если вы покажете правду… — он на секунду закрыл глаза, медленно вдохнул и, вновь посмотрев на собравшихся, на резком выдохе продолжил: — Я не оправдываю злодеяния Донхёна. Я лишь хочу показать всем истинный корень зла. И готов сыграть монстра, куда большего, чем мой бывший друг. Я готов сыграть его отца. — Со своей стороны, — прерывисто вздохнув, произнесла Луна, — я не чувствую в себе сил изображать мать, ненавидящую собственного ребёнка. Но я готова сыграть саму себя… только если всё наше общение с Донхёном будет показано таким, каким оно было на самом деле. …Из студии они вышли рука об руку. И, оказавшись на осеннем солнце, Туён почувствовал его позднее тепло — а ведь за прошедшее время он едва замечал смену времён года. — Не думаю, что они согласятся, — попытался он вернуться в реальность. — Сочувствие убийце — никому не нужная тема. — Я приходила к нему, — напряжённым голосом призналась Луна. — Отомстила. Так, как посчитала правильным. Когда-то он втёрся мне в доверие, заставил считать своим другом… а потом оказался убийцей, тем, кого я поклялась уничтожить. И в тот день, придя к нему… Я заставила его поверить мне, поверить в мои к нему чувства… а потом назвала убийцей и ушла. В тот момент я почувствовала, что сполна отомстила и запретила себе думать об этом, просто решив жить дальше. Но этот сценарий… даже я не считаю его настолько монстром. Ты прав, его сделали таким родители. Его выборы тоже влияли, но первопричина — они. И если в дораме этого не покажут… мы снимем свою дораму. — Полагаешь, нам позволят? — усмехнулся он. И с удивлением понял, что эта усмешка — настоящая, а не продиктованная необходимостью что-то изображать. — Мы никого не спросим, — ответила Луна, взглянув ему в глаза. — Это наша история. Наша победа, наша жизнь… и я не хочу, чтобы её переписывали те, кто ничего не понимает в пройденном нами пути. …В тот день они больше не говорили о Донхёне-Юнги. Им оставалось только ждать, какое решение примут на киностудии… и хватит ли, в случае отказа, у Минхёка денег на продюсирование правдивой дорамы о тех событиях.