Глава 1. Маг

      Здесь нет цветных тканей. Только простыня — жесткая от крахмала и спешно снятая с твоей узкой металлической кровати. Сереющая при дневном свете, а сейчас посеребрённая луной, что заглядывает в щель между тяжелым хлопковым одеялом, свисающим с края кровати, и ярко бликующим полом.       Ты видишь своё отражение. В формах и осколках. Что видит луна, глядя на тебя? Изгиб твоего позвоночника? Твой затылок, по которому пробегают мурашки?       Ты наклоняешься вперед. Чиркаешь спичкой.       Мир в одно мгновение становится оранжевым. Не глубокой терракотой – оттенком той боли, что сидит, теплая и дымная, в твоих костях. Вместо неё пламенеющий бутон бархотки распускается из крошечного красного бутона.       На мгновение ты видишь, как он дрожит. Призрачные лепестки этого пылающего цветка тянутся и лижут твою кожу. Ты наклоняешься всё ближе и ближе. Практически растворяясь в этой близости и полузабытом тепле. Которое, и ты это знаешь, никогда не выйдет за пределы холода и железа.       Но в эти мимолетные мгновения оно послужит тебе алтарём.       Из сваленного в кучу нестиранного белья ты разворачиваешь свечи. Не такие большие, как тебе бы хотелось, но расчерченные цветными полосами. Красными – для силы и защиты. Жёлтыми – для мудрости. Чёрными – для изгнания зла. Чтобы отогнать зло, охватившее это место.       Ты зажигаешь эту троицу и закрываешь глаза. Молитва вскипает в твоей груди и нарастает в тишине. Произносимая не на грубом и аритмичном языке этой страны, а с музыкальными и древними словами, принадлежавшими Абуэле. Звук, погребённый в красной земной глине с тех времен, когда ты или Абуэла не были даже капелькой росы в великих водах из её рассказов о происхождении людей.       Из коробки появляется солнце. Луна – её сестра-близнец. Мир – дитя многих лиц, многих имён. Под звёздами; расписной сводчатый потолок глубочайшего, тёмно-синего цвета и драгоценности мерцающего серебра.       Ты раскладываешь карты, и они по очереди являются перед твоим внутренним взором, оживая от тепла, что отдают им кончики пальцев, что сложили их веером. Хор голосов; некоторые из них прерывистые и едва согласные влиться в общую песнь. Но все здесь. Каждый присутствует по-своему.       Кроме…       Твоя рука призраком скользит в пустоте.       Свечи мерцают. Тепло покидает тебя, возможно, лишь на мгновение, но это мгновение – леденящее дыхание. Инфернальные глаза распахиваются.       Дьявол. В одно мгновение ты понимаешь это.       Гасишь пламя и выбираешься из-под кровати под отзвуки мелодии, стихающей вокруг. Холод Англии возвращается, леденя твои кости.       На другом конце комнаты Джеральдина спит без сновидений, её изборожденное морщинами лицо окрашено в призрачно-белый.       Ты смотришь на дверь. Она непреступна.       Изнутри замка нет. Только снаружи.       Но всё же ты прижимаешь руку к прочному дереву. Чешуйки краски отслаиваются, оставаясь на твоей ладони.       Дверь пронзительно скрипит петлями, впервые за все проведённые здесь дни и ночи приоткрывается, погружаясь в тусклый серо—зелёный цвет.       С горящими перед твоим мысленным взором красными и чёрными свечами ты выходишь за порог.       Перед тобой — тьма, накатывающая волнами на твои ноги.       Ты делаешь шаг, и в одно мгновение огромный удушливый океан окутывает тебя.       Твои глаза закрыты. Рот закрыт. Внутренне ты готовишься к тому, чтобы плыть. Впустить спокойствие в своё тело, пока буря ревёт и засасывает тебя.       Этот океан — место, которое ты не узнаёшь. Он вздымается и стонет, полный горя.       Внутри ты чувствуешь резкий удар, отнимающий у тебя способность дышать. Ты отрываешь взгляд от пола, от огромного моря, нависающего по обе стороны, и видишь конец коридора, залитый ярким лунным светом.       Эль Куэрво сидит на подоконнике, его чернильно-чёрные перья сияют синевой, словно нефть. Он склоняет голову, крепко сжимая карту Дьявола в клюве.       Ты отпускаешь задержанное дыхание, воздух проходит сквозь всё тело; ощущаешь дрожь в ногах. Пульсирующий шум возникает в голове, когда ты дотягиваешься до окна и начинаешь поднимать его сдвижную створку с глухим скрипом вздувшегося дерева.       — Спасибо, дорогой, — тихо произносишь ты, когда он с деликатным карканьем опускает карту тебе в руку.       Пальцем ты гладишь смятые перья на его шее. Он медленно моргает от удовольствия.       Смех спрятавшегося Дьявола затихает. Вместо этого ты слышишь шаги.       А затем голос. Громкий, мужской.       Ты узнаёшь этот звук. Или его лицо, когда он подбегает слишком быстро, чтобы ты успела обернуться и убежать.       Твой взор заслоняет его белая фигура, словно восковые святые Абуэлы.       Ты узнаёшь его гнев. Его презрение, когда он хватает тебя за запястья. Оттаскивает от окна, отгоняя Эль Куэрво шквалом криков и взмахами рук, пока Эль Куэрво не начинает кричать и кричать без умолку.       Ты слышишь крик ворона через захлопнувшееся стекло.       И как он кричит, когда тебя поднимают с пола у той стены, по которой ты сползла, и грубыми руками тащат обратно по коридору.       И продолжаешь слышать, когда твои челюсти разжимают и наполняются горькими на вкус таблетками. Тебя отталкивают назад, и ты падаешь на голый матрас, твое тело наливается свинцом.       И снящийся тебе сон полнится криками Эль Куэрво.

***

      Ты помнишь погоду в тот день.       День глубокой дремоты посреди лета, когда золотистое солнце поднялось в зенит. И как высокие стебли кукурузы стояли, пожелтевшие и увядающие, на фоне сгущающейся стены угрюмых облаков.       Мутная жара была невыносимой, запертая в автобусе, который ехал с гор в Оахаку. Твоя легчайшая хлопковая блузка уже прилипла к спине, вымокшая к тому времени, как ты прошла под марлевыми навесами рынка и добралась до кантины.       Занятая протиранием барной стойки, ты не обращала внимания на выбившиеся пряди волос, упавшие на лицо.       Клиенты приходили тонкой струйкой пересыхающего ручья.       — Слишком жарко, чтобы выходить, — шептались за каждым столиком, пока ты выносила запотевшие стаканы мескаля. Мечтая на мгновение прижаться щекой к чему-нибудь холодному.       Но вместо этого ты рассмеялась, чтобы поддержать разговор – намного позднее, чем следовало бы, – и ответила на языке, который тебе оставили испанцы. У науатля было свое место, дома.       Дрейфуя в тихом потоке обеденного разговора, ты чувствовала, как блуждает твой взгляд, скользя по всем этим людям — таким же привычным, как мерцающие лампы на стенах и металлическое потрескивание радиоприемника.       Именно в этом потоке ты повстречалась с ещё одной парой глаз. Тёмных и цепких, под изогнутыми бровями. Заметивших тебя, но так и не изменивших своего прищура. Угольно-чёрных – почти таких же, как и его волосы, остриженные на уровне подбородка.       Он не был красивым мужчиной, и тебе показалось, он знает об этом – если судить по тому, как он был одет: в тёмную, плотную одежду, какую ты не встречала прежде. Шёлковый шарф на шее, начищенные пуговицы и брюки с аккуратными серыми полосками. Со всей ясностью ты понимала, что он не вписывается в этот бар – словно взятый из другого места, из другого времени.       И действительно, он поманил тебя пальцем, указывая вверх – не по обычаю. Тебе потребовалось мгновение, чтобы понять, что это за жест, хотя его тёмные—тёмные глаза все ещё были прикованы к тебе.       Ты подошла к его столу, и в твоем животе разлилось новое, будоражащее волнение. Он расположился один; стул напротив был занят вытянутыми ногами. Его туфли – блестящие, чёрные, с пряжками, – были скрещены у лодыжек.       – Текилы, пожалуйста, моя девочка, – сказал он на свой странный английский манер, изгибая губы на каждой гласной. Придавая им форму, словно гончар, по собственной прихоти.       – Текилы нет, – сказала ты ему. — Мескаля?       – Прости? – Он указал левой рукой на ухо. Другой, казалось, было вполне комфортно в недрах кармана его длинного шерстяного пальто, перекинутого через спинку сиденья.       – Мескаль, – повторила ты, указывая на полупустой стакан за соседним столиком. – Это… что—то вроде текилы.       – «Что-то вроде» меня устроит, дорогая, – ответил он с улыбкой, обнажившей белые зубы.       Ты налила ему стакан.       Потом ещё один.       Издали ты наблюдала, как он осушил оба с довольным вздохом умирающего от жажды, затем вытер рот рукавом.       Что-то охватило тебя. Чувство нежелания отводить взгляд от этого человека-аномалии, и от его многообразных слов.       Имя святого. Тихо произнесённое под скорбную медь полузабытой баллады, гудящей сквозь жар. Сквозь твои собственные рассеянные уши, пока он наматывал прядь твоих волос на тонкий палец.       – Люсия, – твой голос, казалось, не изменился, но сквозил неловкостью сквозь хлынувшую к щекам кровь.       – О, — его голос стал на октаву ниже, и ты едва сдержала дрожь. — Люсия. Это было похоже на заклинание. Волшебное слово, которое приковало тебя к месту светом его сверкающих глаз.       В этот момент ты почувствовала, как весь город обратился в пыль.       – Исследование, — ответил он на вопрос, который ты не могла вспомнить, постукивая по стакану со звоном, заставившим тебя вздрогнуть и заморгать от внезапного возвращения в яркий мир. – Очень неплохо для «не-текилы».       Ты покачала головой в туманном согласии. Его губы дрогнули.       – Быть может, возьму бутылочку с собой в Блайтли.       Ты смотрела, как его пальцы беспокойно барабанят по столу.       – Когда вы уезжаете?       – А, — он оглянулся на тебя с ухмылкой. — Не так уж скоро, я думаю.       Твоё лицо горело под его проницательным взглядом.       Громкий смех вырвался из его груди. Странный звук, не подходящий к его одежде и шёлковой шляпе, снятой и лежащей на столе. Английский стиль; гораздо старше тебя или его.       Но ни одну из этих мыслей ты не произнесла вслух. Вместо этого ты только улыбнулась и взяла его стакан.       – Рада, что это так.       – Да, — выдохнул он. — Я тоже рад, пожалуй.       Позже, когда солнце стало садиться, и тучи наконец-то разошлись, тебя позвал глубокий шум дождя.       Снаружи ты увидела его, стоящего в жёлтом мерцании уличных фонарей. Игра света в проносящейся летней буре. Тротуар сиял тысячью нерастраченных радуг, и всё же он стоял, сухой как уголь, под чёрным как смоль зонтом.       Иного цвета ему бы и не подошёл.       Чёрный, чтобы отгонять зло.       Твой Святой Себастьян.