Глава 2. Башня

      Сквозь окна не толще бутылочного стекла ты видишь кусочки Англии. Пушистые квадраты стёганого одеяла, застиранного до серых тонов и распростёршегося под рваными ватными облаками неба, похожего на грязную воду. Оставленного капать и капать в ритме дня, который тебе не принадлежит.       Твоя маленькая Англия сшивает себя воедино в пробуждающем сне суровых форм, тяжело лежа на твоих плечах. Тебя отягощает её плащ; бескрайняя стена красного, сложенная в высокие ряды. Дверца птичьей клетки, сотканной из пронзительных теней. Призраки дымоходов вдали. В форме бутылок, они тянутся к небу в стоическом молчании. Святые этого места.       В этих нитях запуталось даже время. И теперь оно расползается, как старая ткань. Твои пальцы тянут узелки, завязанные теперь уже не вспомнить, зачем. Время засасывает тебя в рутину утренней овсянки, посыпанной истолчёнными таблетками. Вниз, в зияющую пустоту дневной комнаты, где голова болит от слов на незнакомом языке, сливающихся в жужжащий гул. Ты чувствуешь, как волокна твоего существа распадаются дюйм за дюймом. Поглощенные синтетическим, стелющимся туманом.       Твой разум кружится и кружится, пока ни оказывается заплетённым в паутину и повисшим в ней, словно беспомощная мушка.       Плотнее и плотнее. Серебряная нить струится из тебя. Обвивает твои пальцы.       Ты тянешь её.       Тянешь...       Звук эхом отдается в твоём черепе. Шлепок.       Твои руки, до того прижатые к волосам, падают. С болезненным ощущением.       Накрахмаленную и окоченевшую, тебя выгоняют на улицу. Где можно только стоять и смотреть по сторонам. На деревья и остриженную траву.       Ты закрываешь глаза и поворачиваешься к солнцу. К охре, умбре, терракоте.       Они зовут, зовут, подвывающей песней. «Люси, Люси, Люси», а ты не приходишь.       Твоих туфель больше нет.       Ты идёшь по траве, и она колет ступни, но в этом есть чувство. Зелёное чувство среди белизны и холода.       Из корявых, древних ветвей, Эль Куэрво издаёт свой скорбный, хриплый звук.       Ты пьёшь его музыку. Призрачный солнечный свет и тепло, на мгновение притягивающие тебя. На цыпочках ты тянешься к ним.       «Люси, Люси, Люси».       Шум клокочет под твоей кожей, пока это имя, которого ты никогда не знала, не становится барабанным боем в твоей голове, и ты не можешь вспомнить, каково это – быть в тишине. Тишине, которую не насылают на тебя мужчины и женщины в белом, размахивающие своими иглами, своими химическими лекарствами.       Время изгибается, вертится и извивается. Ты хватаешься за нить, даже когда она ослабевает в твоей руке. Выскальзывают сквозь пальцы.       Джеральдину везут обратно в твою комнату, на её спокойном лице нет ни проблеска узнавания.       Пружины кровати впиваются тебе в спину. Ты не помнишь, чувствовала ли ты их этим утром. Или это утро до сих пор продолжается.       Ты кусаешь нить, как учила тебя Абуэла.       «Люси, Люси, Люси».       Ты переворачиваешься.       Внутри твой ребёнок извивается и корчится в полумраке.       На экране мерцают бледные, неподвижные лица.       Солнце палит твою шею.       Тебе кажется, что ты тонешь.       Прислонившись к стене, ты приседаешь и сворачиваешься калачиком.       Джеральдина дрожащим голосом читает слова из Библии.       Мужчина холодными руками ощупывает твой живот.       Эль Куэрво приносит тебе зазубренный осколок обсидиана.       «Люси, Люси, Люси».       Тебя отвозят вниз и оставляют у радиоприёмника.       Тебе кажется, что ты тонешь.       Восьмёрка Кубков. Девятка Мечей. Отшельник.       Ты сидишь высоко на ветвях рядом с Эль Куэрво.       Белая свеча дрожит в темноте.       Ты переворачиваешься.       Моргаешь.       Вода клубится мутными зеленоватыми узорами у твоих колен. Твое отражение блестит и колышется среди плывущих облаками водорослей.       Затем раздаются голоса.       Руки.       Рваное полотенце, наброшенное на плечи, волочится по траве. Ты спотыкаешься, приближаясь к стоящему на холме тёмному силуэту, пронизанному жёлтым светом.       Сквозь двери доносится жара и кудахтанье женщины, Матроны, с пахнущими лаком волосами и ярко-белым фартуком.       Она берет тебя за плечо, и ты отстраняешься от её объятий, когда она торопит тебя мимо рядов дверей, которые ты в мгновение ока теряешь из виду.       Ты закрываешь глаза, голова наполняется скрипом её туфель по полу и звоном её голоса. Звук, который эхом отзывается, прыгает и танцует сам по себе.       Когда ты снова их открываешь, твоё тело покачивается у комнаты с глубокой раковиной, в которой все серые, выцветшие платья и рубашки плавают вяло и безжизненно.       Матрона бормочет слишком быстро, чтобы ты могла разобрать, и срывает незнакомое платье с сушилки.       Она не смотрит на тебя.       Ты медленно одеваешься. Ткань скрипит, натягиваясь на изгибе твоего живота.       — Ну, вот, — раздается голос Матроны. Ты чувствуешь, как её взгляд скользит вверх и вниз по вашему телу. – Так намного приличнее, что скажешь?       — Да, — отвечаешь ты напряженным шёпотом.       Ты думаешь о своем бедном, зажатом малыше, и тебе хочется плакать.

* * *

      Дом Абуэлы стоял высоко над городом. Когда начинался дождь, она водила тебя смотреть, как проплывают облака, спускаясь в долину.       Ты помнишь дом. Его жёлтые каменные стены и соломенную крышу. Нефритовые ставни, которые Абуэла красила каждую весну, пока ты вешала драгоценные талисманы на окно. Мягкое шуршание хамсы и Охо Турко, взъерошенных игривым ветром Эхекатля.       Она говорила о святых и древних богах как о друзьях и соседях. В доме она держала глиняные чаши, наполненные ароматическим маслом, прельщающим духов.       Ты чувствовала духов долгое время. С тех пор, как у тебя появились слова, чтобы называть их по именам, Абуэла помогала тебе формировать из них узнаваемые фигуры. Видеть их с закрытыми глазами, словно ряды раскрашенных молитвенных карточек, почти касаться их.       Она мыла полы лавандой. Нарезала мыло толстыми белыми брусками, пахнущими цитронеллой.       Ты выучила названия всех растений, растущих на горе, ориентируясь по следам на извилистых узких тропинках, струившихся, словно ручьи. Город сиянием тысячи свечей манил тебя в свою колыбель. Такой непохожий на нежный сон о доме в облаках, где ты прежде всего была Науа.       На раскинувшейся площади ты смотрела на Испанию. На испанские церкви с их острыми тенями, ползущими по тротуару, но не приносящими никакого спасения от палящего солнца в обнажённом небе.       Небо, которое не говорило тебе, дома ли ты.       Улетая, ты укрывался под навесами рынка, где свет приобретал глубокие и успокаивающие цвета, вдыхала запах знакомых растений.       Ты видела святых, выстроившихся рядами на столе, и на мгновение закрывала глаза в молитве.       — О, дитя, — Абуэла покачала головой, когда ты вернулась, дрожа всем телом. — Тебе не следовало оставаться без защиты. Пойдём.       Она подвела тебя за руку к кухонному столу и закрепила на твоём запястье нитку из гладких чёрных камней.       — Теперь ты будешь в безопасности, моё драгоценное сердечко.       Ты покатала камень между пальцами.       — Ты уверена?       — Поверь мне, Люсия, — она закатала рукав, обнажив свой браслет, покрытый неровными линиями. – Когда эти камни треснут вот так, энергия, дурной глаз, будет поглощена и иссушена ими.       Пока Абуэла лущила кукурузу, чтобы смолоть зёрна для тортильи, ты перебирала камни чёрного янтаря, отрешённо стоя в дверной проём. Смотрела, как внизу загораются городские огни — размером со светлячков, которые можно сжать в ладонях. Ветерок играл твоими волосами. Дым из далёких труб вился в жжёном оранжевом небе, неся запах моле, разогреваемого на печи.       Врата Абуэлы, белые и полосатые, печально скрипели на ветру, и ветер отвечал им воем, который пробирал тебя до костей. Ты пересекла передний двор к месту, где росли дикие одуванчики, и захлопнула их, сразу почувствовав перемену энергии.       Наступила тишина. Кольцо, тянущееся внутрь, чтобы окутать тебя саваном. Белое, символизирующее чистоту.       Ты перебирала бусины браслета по шнуру, медленно приближаясь к новому и странному, каким оно. Призрак в глубине твоего сознания.       Абуэла позвала тебя из дома, и когда ты обернулась, чтобы ответить, то обнаружила, что не можешь вспомнить форму и размер каждого далёкого здания. Ты наблюдала, как они смешиваются, перестраиваются внутри твоей головы, образуя другой образ.       — Не проголодалась?       Твоё тело пронзила дрожь.       Протерев глаза, ты обнаружила, что смотришь в тарелку с моле верде.       — Нет, — раздался твой голос где-то снаружи. Что-то заставило тебя покачать головой.       Абуэла смотрела, как ты раскладываешь по тарелке остатки свинины и тортильи, и цокнула языком. Ты ничего не сказала, когда она забрала еду и начала протирать перед тобой стол.       За твоей спиной город вспыхнул гипнотическими красками, когда твои веки затрепетали и опустились. Горящими. Сияющими.       Ты скривилась, прислонившись головой к гладкому дереву.       — Люсия! — Резко спросила Абуэла. — Что случилось?       — Ничего! — Сказала ты ей громче, чем ожидала от себя, уже встав из-за стола. Ноги вынесли тебя через дверь, в порыве холодного воздуха и дребезжании оконных стёкол.       Со слезящимися глазами ты смотрел на город, прислонившись к вратам Абуэлы, пока старые столбы не впились в кожу и не затряслись у основания. Твое дыхание стало горячим и частым в прохладной ночи.       Луна сияла над твоей головой, бросая отблеск на камешки чёрного янтаря. В этом серебристом свете ты ощупывала их, один за другим.       И, конечно же, нашла.       Словно шрам, на боковой стороне круглой бусины виднелась одинокая, искривлённая трещина.