Глава 3. Влюблённые

      В сером утреннем воздухе ты просовываешь руку под царапающее одеяло.       Ты проводишь по животу, ощущая разные формы. Завитки раковин улиток и набегающие волны. Квадраты внутри квадратов. Треугольники. Угловатые линии. Спина Кецалькоатля, вышитая на одеяле, которое сшила Абуэла, когда ты была маленькой — в алом, нефрите и бирюзе.       Он обвивает твоего мальчика. Мальчика — ты точно это знаешь, ведь ты предвидела его в яркой октябрьской луне, окутанного золотым светом звезд.       Абуэла сказала бы, что по венам женщины магия течёт сильнее. Но этот мальчик станет колдуном, если так будет суждено. Ты чувствовала его тепло внутри, его крошечное, священное присутствие, когда будила алтарь посреди ночи, когда мальчик, не желавший знать духов, крепко спал.       Этим утром, в неподвижном воздухе, он полон движения. Он пинается, словно плывёт, и ты чувствуешь его повсюду. Твой «тоцинтли», твоя «любимая вода».       — О, птенчик, – шепчешь ты на мягком и плавном науатле, языке твоих снов. — Тоцинтли, ты такой маленький, едва клювиком шевелишь.       Бледные глаза Джеральдины блуждают по твоему лицу. Её губы беззвучно шевелятся, и она немного наклоняется в твою сторону, крепко прижимая руку к груди. Другая рука безжизненно висит.       — Малыш, — требуется некоторое время, прежде чем она что-то скажет, хрипло и нараспев. Она покачивается из стороны в сторону.       — Да, – улыбаешься ты из другого конца комнаты. – Хочешь послушать?       Она не кивает и не качает головой, но начинает подвигаться вперёд, лицо искажается от усилий поменять позу. Когда она подходит к кровати, ты помогаешь ей сесть на свободный стул у стены.       Её руки сжаты в кулаки, вены блестят и синюшно смотрятся на фоне тугой белой кожи. Ты помогаешь ей пошире положить руки, шершавые и обветренные, на твоём животе.       Твой ребёнок начинает шевелиться и ёрзать, как самая маленькая рыбка.       Джеральдина ничего не говорит. Глаза открыты, но дыхание замедленное. Её лицо ничего не выражает.       С огромным усилием она наклоняется вперёд, прижимаясь ухом к твоей коже. Ты пытаешься не смеяться, тебя щекочут выцветшие пряди её волос.       Ты чувствуешь, как тишина окутывает её тело, а сердце твоего мальчика бьётся и бьётся, наполняя тебя трепетом колибри.       Джеральдина поднимает голову, лежащую рядом с тобой, язык скользит во рту. Ты чувствуешь, как она хочет что-то сказать, но слова далеки, исчезают. Струйка слюны стекает с уголка её губ, намочив влажный вырез её потрёпанного цветочного платья.       Ты накрываешь её руку своей рукой.       — Малыш, — её свободная рука двигается взад-вперёд, разворачиваясь, словно папоротник под летним дождём. — У меня... у меня был малыш...       Ты наклоняешь голову:       — У тебя? Когда?       Её лицо искажается, губы сжимаются. Ты видишь, как её взгляд уносится далеко-далеко от тебя.       — Давно?       — Давно, — соглашается она и снова начинает качаться, подперев подбородок руками. Стонущий и скрипящий под ней стул напоминает рыдания.       — Джеральдина? — Она может и не поворачиваться к тебе, но ты знаешь, что она слышит. – Милая, что случилось с твоим ребёнком?       Долгое время она молчит. Моргает, корчится, язык вываливается изо рта. Ты слышишь звон ключей снаружи. Дверь с грохотом открывается и входит женщина — с тонкими губами, облачённая в белое, толкая тележку, полную звенящего стекла.       Она не здоровается с вами, морща нос, пока бедная Джеральдина пытается сдержать слюну, стекающую по подбородку.       Ты не можете не смотреть, как медсестра тянется, чтобы раздвинуть её беспомощные, дрожащие губы с рвотным, булькающим звуком, и запихнуть таблетки глубоко ей в горло.       Одной рукой в ​​перчатке она хватает Джеральдину за трясущуюся челюсть и разминает их вверх-вниз. Ещё больше слюны капает и скапливается между её зубов. Лекарство рассыпается в белую пыль.       Ты обхватываешь живот руками, всё твоё тело дрожит, когда медсестра оглядывается на тебя через плечо.       — Лекарства! — Рявкает она на каком-то непонятном языке. – Понимаешь?       Ты знаешь, что нужно кивнуть, несмотря на покалывание в глазах и стеснение в груди. Тележка с грохотом катится к тебе.       Рядом с тобой Джеральдина горбится, запрокинув голову. Но её глаза широко раскрыты и белые над задыхающимся приоткрытым ртом.       Твой маленький мальчик кружится в водовороте внутри тебя, и тебе нестерпимо хочется выловить его. Прижать, ещё скользкого от крови, к своей груди, чтобы он не чувствовал химикатов, выдавливаемых на твой язык. Падающих всё глубже, глубже, в драгоценный океан, в котором его маленький мир состоит лишь из тепла и безопасности.       Ты чувствуешь на языке пену. Шипение. Онемение разливается по каждой мышце, и твоё тело тает. Забывает себя.       Шум моря увлекает тебя в глубины. Обвивая, окутывая теплом и влажностью, в которых твой малыш лежит, погружённый в свои сны.       Ты извиваешься и крутишься, пока он ни прижимается к тебе, его тепло ритмично бьёт сквозь невесомое «Я», в которое ты обратилась.       Твой мальчик сияет золотом.

***

      Он ненавидел море.       Он не говорил тебе об этом, но ты видела, как скривились его губы. Как сжаты были челюсти, когда он стоял, вцепившись в металлические перила, скользкие от солёных брызг.       Его тело было твёрдым и непреклонным, когда ты обнимала его сзади.       Он прилетел самолётом, сказал он тебе. Но как только влажное летнее тепло унесло в залив, улетели и привезённые им деньги. Итак, обратно в Англию предстояло отправиться на лодке. Недельное путешествие.       Как бы он ни был доволен тем, что жил в маленькой каюте, ты чувствовала себя гораздо комфортнее на палубе, наблюдая, как изменяется вода. С зелёной на синюю, с серой на чёрную — по мере того, как луна растёт и убывает, а небо вскоре заполняется другими звёздами.       Ты приехала с прохладным дождём и ветром английской осени, дрожа от извивающейся вереницы странных новых голосов.       Себастьян стоял высокий и молчаливый, положив руку тебе на плечо. Подгонял тебя, пока он доставал бумаги, которых ты никогда не видела, из глубокого кармана своего пальто.       Ты чувствовала, как словно бы стремишься слиться с его тенью, достигая головы этого «огромного змея»: человека в форме, со стальным взглядом, которым он окидывал тебя.       Себастьян шагнул вперёд, говоря тише и быстрее, чем в Оахаке.       — Уж извините, моя любимая не знает английского, — он обнял тебя за плечо, — Только что из Испании.       Ты кивнула. Натянуто улыбнулась.       — А вы, сэр?       — Британский батальон, — ответил он, вытаскивая правую руку из кармана, обнажая культю запястья. — 1937.       Ты почувствовала, как волна шока прокатилась по очереди поднимающихся на борт позади вас. Себастьян обернулся и одарил тебя своей белоснежной улыбкой:       — Конечно, — заметил мужчина с едва заметным заиканием. — Вы с женой можете проходить, сэр.       Ты не сказала Себастьяну о трепете в груди, когда проходила через здание и выходила на серую улицу, заполненную такси. Он молча посадил тебя в одно из них. Какое-то время ты ехала, прислонившись головой к оконному стеклу, укрывшись его толстым пальто.       Ты помнишь, как он практически перенес тебя на руках через порог здания — гораздо большего, чем любой дом, который ты могла вообразить. Ты засыпала, совершенно не думая о том, что он привез тебя не к себе домой, а в отель, хотя сказал, что деньги закончились.       Возможно, это просто английский обычай, рассуждал ты про себя.       Что-то, чего ты не могла до конца понять и ещё труднее это было выразить словами, пока ритм тех дней, тех недель, входил в колею, и ты оказывалась одна в комнате, наблюдая, как твоё отражение всё больше отдаляется.       Чай приносили в пакетиках. По которым невозможно гадать.       Ты терялась в бесконечной тасовке карт, пока твои руки ни начинали сжиматься уже сами собой.       Он возвращался иногда по ночам, с горьким дыханием и незнакомым ароматом на коже; ароматом, который отступал на задний план, когда он развязывал шнурок твоего халата и занимался любовью, проводя рукой и культей по твоим волосам, чтобы дотянуться до твоего уха, мурлыча твоё имя.       А когда рассветало и приходила уборщица со свежим и выстиранным постельным бельём, она смотрела на тебя такими печальными карими глазами.       Краски осени потускнели. Не видя никаких перемен, ты начала практиковать свой английский вместе с ней, как только ритуал улыбок и кивков утомил тебя.       Однажды утром ты украдкой взглянула на прикреплённый к её форме бейдж: «Фарха».       Ты пригласила её выпить с тобой бледного английского чая, потому что это было единственное, что ты могла предложить. Тем не менее, она согласилась, и вы обменялись улыбками и смехом, осушая свои чашки. Звук, который ты давно не мог вспомнить.       — Кто он? — Спросила она, когда в комнате воцарилась тишина. — Тот мужчина, с которым ты сейчас?       Ты впервые почувствовал стеснение. Холод сжимал грудь, хотя оранжевое солнце всё ещё ярко сияло в окнах.       Она заметила, как ты закусила губу, и обняла тебя, тихо бормоча что-то на своём языке. Слова звучали как вода.       Одной одинокой ночью она позволила тебе разложить карты. В комнате не было свечей, поэтому заменить их пришлось тусклым светом ночника.       Сила.       Императрица.       Королева Мечей.       Октябрь наступил, а с ним и тошнота, которая никак не хотела тебя покидать.       Себастьян вернулся; его губы сжались, когда ты оттолкнула его от набухшей груди, ища утешения в его объятьях.       — Чёрт, да что с тобой не так? — Прорычал он, но не двинулся с места.       Ты закрыла глаза и не рассказала ему о том, что поняла прошлым утром. О том, как Фарха открыла дверь, услышав, что тебя тошнило в ванной, и тихо спросила, когда у тебя месячные.       Тебе следовало рассказать ему хотя бы чуть позже, когда ты забиралась в элегантную чёрную машину со складной виниловой крышей. В тишине ты сидела рядом с горой вещей, большая часть которых принадлежала ему.       В руке ты сжимала подарок, который тебе дала Фарха: маленькую глиняную фигурку на ниточке. Рогатую и крылатую, с мордой скелета собаки и когтями птицы. Древнего духа из её страны.       Обёрнутая в записку, состоящую всего из двух слов: «Для ребёнка».