Глава 4. Верховная жрица

      Сквозь тяжёлые, полуприкрытые веки ты смотришь, как Джеральдина расхаживает по комнате. Её руки напряжены и дёргаются под платьем, словно она надела его впервые.       Она старше тебя. Её изборождённое лицо морщится и кривится, словно пожелтевшие, сморщенные страницы Библии. Миниатюрная копия которой лежит на её тумбочке — размером с ладонь, в облупившейся кожаной обложке.       Ты слышала мимолётные обрывки её истории, свободно доносившиеся из коридора в беззаботной беседе.       Прибывшие в монастырь волевыми детьми, сёстры делали всё возможное, чтобы привести Джеральдину к Богу; полные вздохов, покачиваний головой и грубых рук, когда она не слушалась.       Упрямая.       Она сгибается и качается из стороны в сторону. Из её уст вырывается робкий, мелодичный гул, прежде чем затихнуть, забытый.       — Джеральдина, что это за песня?       Она не отвечает словами. Ты видишь, как она поднимает к окну руку; скованную, словно каменную.       — Ты услышала её снаружи?       На мгновение она перестает теребить одежду, чтобы моргнуть тебе.       Её язык жестов интуитивно понятен. Язык, который у неё не смогут отнять, сколько бы ни пытались.       Ты стоишь, обхватив живот, чувствуя, как дрожь пробегает по ногам, и смотришь на стекло. Оно испачкано отпечатками чужих рук.       Сегодня вид из него спокойный. Он приносит тебе только недосягаемое небо и приглушённое пение невидимых птиц.       — Это ты их слышала? Птиц?       Губы Джеральдины подрагивают. Она тихо напевает, взгляд её скользит вверх-вниз.       Ты пересекаешь комнату и берёшь её за руку. Её нестриженые ногти глубоко впиваются тонкими белыми полумесяцами в ладонь.       — Птица, — еле слышный звук. Её взгляд, словно дымка, скользит по твоему животу. Она жестикулирует, прижимая руку к груди. — Люси.       Ты мягко киваешь, пока её язык формирует новые образы. Ощупывает пространство, пытаясь выговорить ещё звук.       — Птица Люси. Малыш, — она откидывает голову назад, и это кажется кивком. Ты проводишь рукой по ткани, где она натянута на твоём животе. — Он скоро улетит, я уверена, — Джеральдина замирает. Её голос становится почти шепчущим. — Улетит.       По-прежнему сжатая в твоей руке, она поворачивается, опускает взгляд в пол.       — Кто улетит?       Передо тобой она съеживается, хватаясь за волосы, теребит их. Свою кожу.       — Малыш. Малыш улетит.       — Куда?       — К Богу и Небесам, — она тянет и тянет за волосы, пока прядь не отрывается у неё в руке.       — О, — ахаешь ты. — О, Джеральдина.       Ты обнимаешь её, поглаживаешь круговыми движениями по спине.       Она не плачет. Её дыхание частое, хриплое, обрушивается на твоё плечо.       — Пойдем со мной, ладно? Мы найдём твоих птиц.       Джеральдина ничего не говорит, но сжимает твою руку с удивительной силой.       Когда никто не приходит её одевать, ты садишься рядом на кровать и медленно, осторожно снимаешь с неё влажную ночную рубашку и надеваешь свежевыстиранную дневную одежду. Ты видела, как они это делают — эти женщины в белом. Никогда не успокаивают её ласковыми словами. Как будто довольны тем, что она мечется и борется в их «объятиях».       Сейчас же она замерла. Сцепила пальцы перед собой, пока ты водишь расчёской по её тонким волосам, изо всех сил стараясь закрыть ссадину на голове.       За всё время, что ты её знаешь, у неё ни разу не было посетителей. Иногда по утрам её оставляют в комнате отдыха, и ты краем глаза наблюдаешь, как она сидит перед телевизором. Час за часом, пока её лицо не осунется, а грудь не станет влажной от слюны, которую не вытирают, пока не настанет её очередь купаться.       Ты чувствуешь, как тебя охватывает грусть, когда она стоит, щурясь от слабого апрельского солнца, и трёт свою разгорячённую кожу. Словно это чувство тебе незнакомо.       Ты мало что знаешь о том, что происходило в этой стране до твоего приезда. Но что-то случилось с Джеральдиной. Это предельно ясно. Что-то случилось с этой упрямой девушкой, о которой говорят только шёпотом; и она навечно затерялась в этом мире белых, холодных силуэтов, без слов, чтобы самой собрать картину воедино. Её время — словно пепел, развеянный ветром.       — Птица, — она машет рукой в ​​сторону крошечного коричневого существа, клюющего траву как раз в тот момент, когда малыш внутри тебя толкается не больнее булавочного укола.       Ты киваешь, рассеянно улыбаясь при виде этих лёгких птичьих подпрыгиваний из стороны в сторону, и представляешь, как твой мальчик будет делать то же самое. С вытянутыми вперед руками и парой маленьких коричневых крылышек.       Джеральдина напевает в такт мелодичной птичьей песне, высокой и звенящей в своей чистоте. Рядом с тобой её тело кажется свободным, рот распахнут от беззвучного смеха. Она дрыгает ногами по траве.       Всё её существо улыбается. Ты чувствуешь, как тебя дергают за рукав.       — Люси, — говорит она, не переставая петь, и заставляет тебя присесть, а затем опуститься на землю. Трава скользит по твоим чулкам.       Голым ногам Джеральдины на ней должно быть некомфортно, но она не обращает на это внимания и откидывается назад, пока не оказывается прямо на лужайке.       Её мышиного цвета волосы рассыпаются по лицу, образуя ореол, когда она закрывает глаза.

* * *

      Абуэла однажды взяла тебя к океану. С бирюзовыми бусами на шее — того же оттенка, что и вода, — она вошла в море. Ты смотрела, скрестив ноги, с песка, на слои её юбок, трепещущие, словно лепестки цветов на волнах. Она наклонилась и позволила воде солёной пеной наполнить стеклянную банку в своих руках, пока та не выплеснулась через край фонтаном.       На берегу ты заглянула в водные глубины, теперь заткнутые пробкой. Полные плавающих песчинок белого, чёрного и золотого цветов.       — Вода океана, дитя, — сказала Абуэла, — обладает силой, превосходящей любую другую, — она снова направила твой взгляд на прилив. — Видишь, как она толкает и тянет?       Ты кивнула.       — Это сила, которую мы используем, Люсия. Чтобы заставить вещи стать такими.       — Как? И какие именно вещи?       Её лицо расплылось в мягкой улыбке.       — Ты ещё слишком юна, чтобы творить такие заклинания, моё драгоценное сердечко. Заклинания о любви и страсти могут быть опасны, если применять их без должной осторожности.       — Но ты их знаешь?       — Конечно, я их знаю. И ты со временем научишься.       Люди приходили к ней. Поднимаясь по извилистым горным тропам к её небесному дому, они просили Исидру: иногда на языке сапотеков, миштеков или соке, хотя Абуэла мало что говорила на этих языках, а по-испански говорила только по необходимости в городе.       Ты видела, как она приводила их и усаживала, чтобы они рассказали ей об их горестях, желаниях и нуждах. И всё это время её алтарь сиял и гудел от жаждущей магии, отражаясь в ряби воды в чаше и в шелесте цветных тканей на ветру. На удачу и деньги, зелёные и золотые, она освещала комнату светом свечей, расставляя кристаллы у края воды, чтобы направить их силу в чашу, которую затем быстро накрывали тканью.       В хорошую погоду вы вдвоём отправлялись на луг Льяно-де-лас-Флорес с плетёными корзинками в руках под небом, полным бабочек. Она штопала твои носки растениями. Космея, георгины и бархатцы.       Ты помнишь её смех — потрескивающий звук, словно шелест листьев, щекочущих твою талию:       — Я желаю, чтобы всю твою жизнь ты ступала среди цветов, моё драгоценное сердечко.       Плоской стороной своего обсидианового ножа она срезала корни каждого растения, которое ты сорвала — позволяла соку течь по лезвию, омывая нож защитной силой розы, шлемника и белого чая.       Перед началом рабочего дня ты находила её на кухне, кипятящей травы. Ароматы корицы, золототысячника и липы разносились по дому, вечно щекоча края твоих снов и вырывая тебя из сновидений.       Её святые сидели повсюду, у каждого был свой альков и владения, и она, в свою очередь, призывала их в своей работе. Чтобы они наставляли на путь и исцеляли болезни — иногда телесные, но чаще всего духовные. Те недуги, которые большинство не могло увидеть, будучи отрезанными от посланий, голосов из её глубинного мира. Абуэла просила небольшую плату, но все, кто проделал долгий путь, чтобы увидеться с ней, были только рады наполнить её руки песо перед уходом. Она хранила серебристые монеты в чаше из нефрита — самого счастливого из камней.       Морщинистыми и пятнистыми руками она обхватила твою ладонь и указала на каждую линию, прочерченную на них. Сердце и голова. Жизнь и брак. Двенадцать знаков на твоих пальцах, впервые замеченных далеко в небесах над древним Вавилоном. Когда ты была совсем маленькой, ты спросила её, что эти линии значат для тебя.       Абуэла лишь улыбнулась:       — Дитя моё, это уже будет как предсказание, – опустившись на колени, она протянула руку, чтобы убрать волосы с твоих глаз. — Разве не лучше самой найти их смысл?       Ты поднесла руки к лицу, прищурив глаза, чтобы разглядеть каждую линию.       — Когда же это случится?       — Как только ты перестанешь так пристально смотреть.       Когда наступал вечер, ты присоединялась к ней в уборке дома. Отгоняя прочь блуждающую пыль, дым и тихий гул энергии дневных чар.       Рядом с тобой она долго сидела в тишине, молясь или медитируя. Ты смотрел на неё и заставлял себя замереть, чувствуя, как она обвивает твоё тело, словно свернувшаяся змея.       Ты удивлялся, как она может быть такой неподвижной, когда вокруг тебя бормотание духов становится таким громким. Настолько громким, что было похоже на крик. На вопль.       Абуэла открыла один глаз.       Рукой она притянула тебя ближе, поглаживая вверх и вниз по руке.       Ты чувствовал, как твоё тело дрожит от её прикосновения, жаждущее прижаться к ней и погрузиться в тишину, которую, казалось, ты никогда не сможешь удержать.