Глава 8: По тропам боли

      Гостиная снова стал ареной для споров. Элисса стояла перед столом Верховного Правителя, ее поза была прямой, а взгляд — непоколебимым. Ризанд, Азриель и остальные слушали ее, и с каждым ее словом их лица становились все мрачнее.       — Нет, — отрезал Ризанд, едва она закончила. — Подобному не бывать. Мы не позволим тебе вершить какой-то дремучий, забытый ритуал, взывая к призракам истлевших ведьм. Мы не знаем, кого в действительности ты вызовешь из тьмы.       — Это не «призраки», — терпеливо, сквозь зубы, объяснила Элисса. — Это — эхо. Отпечаток душ и знаний моих праматерей, хранящийся в Запредельном мире для нашего рода. Они могут знать о Пожирателе то, что было стерто из памяти этого мира. Они могут подсказать, как снять метку.       — Или они могут использовать тебя как дверь, чтобы ворваться сюда, — холодно парировала Фейра. Ее руки сжимали подлокотники кресла. — Мы уже имеем дело с одной древней сущностью. Мы не нуждаемся в компании.       Элисса перевела взгляд на Азриеля. Он молчал, стоя у камина, но его напряженная спина и сжатые кулаки красноречивее любых слов говорили о его отношении. Он смотрел на нее, и в его взгляде читалась не просто оппозиция, а нечто более острое — тревога.       — Ты сама говорила, что негативные эмоции питают метку, — наконец произнес он. Его голос был низким. — Ритуал, связанный с мертвыми, с потерей... он вызовет именно такие эмоции. Ты откроешь себя ему полностью.       — Я знаю риски! — вспылила Элисса, ее хладнокровие дало трещину. — Вы думаете, я не боюсь? Но сидеть здесь и ждать, пока он придет за мной, как за созревшим плодом — это не вариант! Это единственный путь, который я вижу. Единственный шанс получить знания, которые нам нужны.       — Есть другие пути, — возразил Ризанд. — Архивы...       — Ваши архивы — это прах и ложь! — ее голос звонко прозвучал в кабинете. — Все, что могло бы нам помочь, было уничтожено или скрыто теми, кто служил Пожирателю! Я предлагаю обратиться к единственному источнику, который они не смогли осквернить.       Она обвела взглядом всех, и в ее глазах горел огнь отчаяния и решимости.       — И я не буду делать это здесь. Не в вашем городе. — Она посмотрела прямо на Ризанда. — Вы боитесь за свой народ? Я понимаю. Поэтому мы сделаем это далеко отсюда. В нейтральных землях. Там, где последствия, если что-то пойдет не так, не поглотят Веларис.       — «Если что-то пойдет не так»? — с горькой иронией повторил Ризанд. — Ты говоришь об этом так легко.       — Я говорю об этом как тот, который знает, что у него нет безопасных вариантов, — парировала она. — Вы можете отказаться. Можете запереть меня здесь. — Её губы искривила беззвучная усмешка. — Или вы забыли? Я — ведьма. Никакие ваши замки не удержат ту, что слышит шёпот теней и говорит с ветром. Но тогда вы берете на себя ответственность за то, что произойдет, когда Пожиратель вернется. И на этот раз он придет не только за мной.       В комнате повисла тягостная пауза. Они понимали, что она права. Бездействие было таким же риском.       — Где? — неожиданно спросил Азриель. Все взгляды устремились к нему.       — У Черных Скал, — ответила Элисса, встречая его взгляд. — Там, где земля помнит нашу магию. И где никто не пострадает, кроме тех, кто пойдет со мной.       Ризанд с силой выдохнул и провел рукой по лицу. Он посмотрел на Фейру, ища поддержки, но увидел в ее глазах ту же неуверенность, что была в нем самом. Затем его взгляд упал на Азриеля.       — Хорошо, — медленно произнес Верховный Правитель, и слово это далось ему с огромным трудом. — Мы сделаем это по-твоему. Но, — его голос снова стал твердым, — я определяю, кто пойдет с тобой. И если это окажется ловушкой... последнее, о чем ты пожалеешь, это метка Пожирателя. Ясно?       Элисса кивнула, принимая условия Ризанда, но ее лицо оставалось серьезным. Она понимала, что одной уступки мало. Им нужно было знать всю правду о том, на что они соглашаются.       — Есть еще кое-что, — сказала она, и ее голос потерял прежнюю уверенность, став почти что тихим. Все взгляды снова приковались к ней. — Ритуал... он не просто позволит мне поговорить с ними. Чтобы установить связь, мне нужно будет погрузиться в самые глубины своей памяти. В свое прошлое. И... — она заколебалась, подбирая слова, — те, кто будет поддерживать связь, кто будет находиться рядом со мной в этот момент... они окажутся там со мной. Они увидят то, что увижу я. Почувствуют то, что почувствую я.       Она посмотрела на их напряженные лица, понимая, какую бурю вызовут ее следующие слова.       — Это будут не самые приятные воспоминания, — тихо, но четко произнесла она. — Вы увидите гибель моего дома. Услышите крики моих сестер. Прочувствуете боль, которую я пронесла через все эти годы. Вы окунетесь в мою ненависть. В мой страх. В мое отчаяние.       Она перевела взгляд на Азриеля, и в ее глазах читалось предупреждение.       — Вы увидите себя моими глазами. Такими, какими я вас видела все эти века. Охотниками. Палачами. Слепыми орудиями в руках настоящего врага. — Ее голос дрогнул. — Это будет... болезненно. Для всех.       Она дала им понять всю цену своего предложения. Им предстояло пройти по раскаленным углям ее памяти и увидеть собственные отражения, искаженные болью и гневом.       — Вы должны быть готовы к этому, — закончила она, и в комнате снова воцарилась тишина. Теперь выбор был не просто между действием и бездействием. Он был между безопасностью неведения и ужасающей правдой, которая могла сломать их.

***

      Комната опустела, оставив после себя лишь густой осадок. Элисса стояла у окна, чувствуя на себе тяжелый, безразличный взгляд. Она обернулась.       Амрена стояла посреди гостиной. Ее миниатюрная фигура, короткие черные волосы и раскосые, совершенно змеиные глаза обманывали того, кто не чувствовал исходившей от нее мощи. Мощи, которая была старше самого Двора Ночи.       — Забавный способ налаживать контакт, — ее голос был тихим, но в нем не было ничего человеческого. Он был гладким и холодным. — Тащить чужие умы в свое проклятое прошлое. Даже я редко опускаюсь до столь... интимного насилия.       Элисса, чья собственная сила казалась юной и необузданной перед этой древностью, не дрогнула. Она почувствовала зов своей крови, дикий и гордый, бросающий вызов даже такой, как она.       — Когда твое проклятое прошлое стучится в дверь ко всем сразу, делиться им перестает быть прихотью, — парировала Элисса. — Ты ведь понимаешь это лучше многих. Говорят, ты однажды сожгла пол-армии, чтобы закончить войну. Разве это не было насилием над целым миром?       Зрачки Амрены, вертикальные, как у змеи, сузились.       — Огонь очищает. Он не оставляет ничего, кроме возможности начать заново. То, что ты предлагаешь... это не огонь. Это вскрытие чумы. И нет гарантии, что выживут не только пациенты, но и лекарь.       — А есть гарантия, что мы выживем, сидя сложа руки? — Элисса шагнула вперед. — Ты предпочла бы, чтобы мы ждали, пока тот, кто стоит за Пожирателем, решит, что пришло время для нового очищения? Ты, из всех, должна понимать — иногда приходится жечь всё. Даже если это больно.       Амрена не двигалась, но воздух вокруг нее сгустился.       — Я сожгла армию, чтобы защитить то, что считала нужным. Ты же предлагаешь поджечь души. — Ее голос стал тише и опаснее. — Ты уверена, что это мудро, а не просто отчаяние загнанной в угол твари, готовой утащить за собой всех?       — Это необходимость, — отрезала Фрей, чувствуя, как метка внутри нее шевелится, привлеченная ее гневом. Она с силой заставила его стихнуть. — А ты? Что движет тобой? Желание сохранить этот хрупкий порядок, даже если он построен на моих костях?       Амрена медленно, почти небрежно провела пальцем по воздуху, и пространство перед ней дрогнуло.       — Мной движет знание о том, что после любого пожара остается только пепел. И я буду наблюдать. Если твое пламя выйдет из-под контроля... — она пожала миниатюрными плечами, — у меня есть опыт в обращении с огнем. Даже с таким... коварным.       Она развернулась и пошла к выходу, ее маленькая фигура казалась внезапно огромной.       — Удачи, девочка, — бросила она через плечо, и в ее змеиных глазах мелькнуло нечто, похожее на скучающее любопытство. — Надеюсь, твои праматери окажутся разговорчивее, чем мои старые знакомые. Или, по крайней мере, не станут жевать ваши души слишком громко.       Она вышла, оставив Элиссу одну с тяжелым осознанием, что она бросила вызов не просто могущественной фейке, а силе, пришедшей из иного мира.

***

      Сборы были стремительными и без лишних слов. На веранде, где проводились тренировочные бои, собралась странная процессия. Азриель, облаченный в практичную черную униформу, проверял набор тонких, смертоносных клинков. Его тени лежали плотным, неподвижным ковром у его ног, накапливая энергию для предстоящего пути.       — Надеюсь, ты взял с собой достаточно теней, чтобы прикрыть наше бегство, если мой «интимный сеанс» с праматерями пойдет не так, — раздался ядовитый голос Элиссы. Она стояла рядом, в простом дорожном плаще, ее взгляд скользнул по его снаряжению. — Или ты планируешь просто задушить любую возникшую проблему их количеством?       Азриель не удостоил ее ответом, лишь напряг челюсть. Ризанд, подходивший к ним в это время, тяжело вздохнул.       — Может, хватит? — его голос прозвучал устало. Он был облачен в походные доспехи, на вид менее церемониальные, но не менее грозные.       — О, простите, Ваше Величество, — Элисса притворно смущенно опустила глаза. — Я просто пытаюсь скрасить тяготы предстоящего путешествия. В конце концов, каково это — тащиться на край света, чтобы заглянуть в кошмары какой-то ведьмы? Должно быть, это ниже вашего достоинства.       — Считай это инспекцией, — сухо парировал Ризанд, проверяя крепление меча. — Я всегда лично проверяю источники потенциальных угроз моему Двору.       — Как практично! — воскликнула Фрей. — Тогда надеюсь, шоу вас не разочарует. Обещаю, в моих кошмарах есть все: предательство, насилие, массовые убийства... — ее взгляд стал острым, — правда, главные роли в некоторых сценах исполняют знакомые вам лица.       В этот момент к ним подошли Фейра и Амрена. Фейра была бледна, но решительна, ее пальцы сжимали ремень с небольшим мешочком — вероятно, с магическими артефактами. Амрена, как всегда, казалась совершенно невозмутимой в своей простой темной одежде, ее глаза с холодным интересом обводили собравшихся.       — А, и наша почетная охрана из древних существ собралась, — Элисса улыбнулась Амрене. — Не переживай, я постараюсь, чтобы наше маленькое путешествие в ад моей души не слишком тебе наскучило. Хотя, — она прищурилась, — после столько прожитых лет, наверное, сложно чем-то удивить.       Амрена медленно моргнула, ее веки скользнули, как у рептилии.       — Не беспокойся, дитя. Я всегда нахожу... поучительные моменты в агонии смертных. Это напоминает мне, почему я предпочитаю наблюдать со стороны.       — Прекрасно, — фыркнула Элисса и перевела взгляд на Фейру. — А ты, я смотрю, прихватила с собой целый арсенал. Боишься, что призраки моих сестер будут недостаточно гостеприимны? Или мои воспоминания попытаются тебя укусить?       Верховная Леди встретила ее взгляд, и в ее глазах не было страха.       — Я готова ко всему, Элисса. В отличие от некоторых, я не прячусь за колкостями.       Фрей замерла на мгновение, а затем рассмеялась — коротко и беззвучно.       — О, это было почти больно. Превосходно. Может, в пути ты научишь меня своей прямоте? А я, в свою очередь, научу тебя, как выживать, когда весь мир считает тебя монстром. Думаю, это будет взаимовыгодный обмен.       Ризанд, не тратя времени на дальнейшие препирательства, резким жестом собрал пространство вокруг себя. Воздух затрепетал, зазвенел, и свет померк. Ощущение было таким, будто мир резко сжался, а затем с силой вытолкнул их вперед.       Когда зрение вернулось, они стояли уже не в Доме Ветра, а на краю ветреного плато. Внизу простирались суровые, покрытые редким льдом склоны Черных Скал. Воздух был холодным и разреженным.       Элисса, слегка покачиваясь от головокружительного перемещения, окинула взглядом своих «спутников». На ее лице не было и тени прежней насмешливости, лишь холодная, сосредоточенная серьезность.       — Прежде чем мы начнем, — ее голос прозвучал громко в звенящей тишине гор, — последнее предупреждение. Мои праматери... они не знают пощады к незваным гостям. Даже если эти гости пришли со мной. — Она медленно обвела взглядом Азриеля, Ризанда, Фейру и Амрену. — Они будут копаться в ваших умах, искать слабости. Они могут показать вам не только мое прошлое, но и ваши собственные самые темные страхи, самые потаенные грехи. Они будут говорить голосами тех, кого вы потеряли, или тех, кого предали.       Она сделала паузу, давая им прочувствовать вес своих слов.       — То, что вы увидите... это будет не просто спектакль. Это будет испытание. И если ваша воля дрогнет, они разорвут ваше сознание в клочья. — Ее взгляд задержался на Азриеле. — Готовы ли вы к этому? По-настоящему?       Вопрос повис в ледяном воздухе, не требующий ответа.

***

      Черные Скалы были местом, забытым временем и благосклонностью богов. Ветер выл между острыми пиками, окрашенными в цвет засохшей крови, словно сама земля здесь истекала когда-то черной смолой. Воздух был сухим и колючим, пахнущим озоном и древним камнем. Ни птиц, ни насекомых. Только вечный свист ветра и гнетущее ощущение, что здесь, на этом плато, мир истончился, словно старая кожа.       Элисса стояла в центре естественного каменного круга. Она сбросила плащ, и ветер трепал ее темные волосы.       — Что тебе нужно? — спросила Фейра, ее голос едва перекрывал вой ветра. Она, как и остальные, чувствовала неестественную тяжесть этого места.       Фрей не обернулась. Ее взгляд был прикован к пустоте в центре круга.       — Ничего из того, что вы можете дать, — ответила она. — Только тишина. И ваша покорность.       Она опустилась на колени и провела ладонью по черному, отполированному временем и ветром камню. Ее губы зашевелились, но не было слышно ни звука. Она не произносила заклинаний на языке фейцев или людей. Это был древний, гортанный шепот, язык самой земли, языка камня и корней.       Затем она достала из складок одежды маленький мешочек и развязала его. Это была простая земля, которую она набрала у руин Лунного Убежища. Она медленно, с почти ритуальной точностью, начала сыпать ее на камень, вычерчивая сложный, извилистый узор, похожий на лабиринт.       — Она не черпает силу извне, — тихо, больше для себя, произнесла Амрена. Ее глаза были прищурены. — Она пробуждает то, что уже здесь. Эхо.       Элисса закончила вычерчивать земляной лабиринт. Затем, не колеблясь, провела лезвием маленького обсидианового ножа по ладони. Темная, почти черная в этом свете кровь капнула на центр узора, впитываясь в землю и камень с шипящим звуком, словно раскаленный металл опускали в воду.       И тогда ее голос обрел силу. Древние слова, полные мощи и скорби, вырвались из ее глотки, заставляя сам воздух вибрировать:

«Кровь моя — ключ!

Память моя — дорога!

Боль моя — плата!

Услышьте, Праматери, чьи кости легли в основу мира!

Духи Запределья, хранители былого!

Я, плоть от плоти вашей, зову вас!

Придите!

Узрите пламя, что вы зажгли!

Услышьте эхо вашей силы!

Я — последний голос, последний след...

Я — Элисса из рода древних! Явься!»

      С последним словом, выкрикнутым так, что камни под ногами задрожали, серебристые нити памяти вспыхнули ослепительно белым светом и рванулись из лабиринта, плотно обвивая ее руки по локоть, впиваясь в кожу. Она взвыла от боли, но не физической — это была агония души, которую рвут на части.       — В круг! — ее голос был хриплым, прерывающимся. — Сейчас! И что бы вы ни увидели, что бы ни почувствовали... Не разрывайте контакт! Не убирайте руки!       Азриель и Ризанд, не сговариваясь, шагнули вперед первыми. Они встали по обе стороны от нее, опуская руки ей на плечи. В тот миг, когда пальцы Азриеля коснулись ее кожи сквозь тонкую ткань, Элисса почувствовала не просто прикосновение. Она ощутила тепло. Всплеск той самой сложной, невысказанной связи, что тянулась между ними веками.       Фейра и Амрена замкнули круг, их прикосновения были разными — одно тревожным и полным поддержки, другое — холодным и аналитическим, но одинаково твердым.       Как только круг сомкнулся, каменное плато исчезло. Их сознания с силой рвануло в водоворот чужих воспоминаний. Они больше не стояли на скалах. Они падали в бездну прошлого Элиссы, и первый образ, что обжег их разумы, был огонь. Яркий, всепоглощающий. И крики. Много криков.

***

      Вихрь ощущений стих так же внезапно, как и начался. Их сознания, сплетённые воедино чужой волей, оказались не на продуваемом ветрами плато, а в тёплых, медовых сумерках. Воздух был густым и сладким, пахнущим дымком очага и свежим хлебом, только что вынутым из печи.       Они стояли на краю маленькой, уютной деревушки, утопающей в зелени. Домики были сложены из светлого дерева и дикого камня, с задымленными соломенными крышами. Это было не Лунное Убежище.       Перед ними был скромный дом с резными ставнями. Из открытой двери лился теплый свет, и доносился смех. Детский, звонкий.       Их взгляд, единый и принудительный, устремился внутрь.       В горнице, у пылающего камина, сидела женщина. Её усталое, но доброе лицо было обрамлено чёрными, как смоль, волосами — точь-в-точь как у Элиссы. Она тихо напевала старинную колыбельную, ловко орудуя иглой. Рядом, на потертом ковре, возилась маленькая девочка с двумя тёмными косичками — младшая сестра. Она что-то увлечённо строила из деревянных кубиков, бормоча себе под нос.       И тут из соседней комнаты появилась юная Элисса. Ей вряд ли было больше шестнадцати. Её лицо, ещё не тронутое привычной суровостью, светилось безмятежностью, а в глазах плескалось живое, ничем не омрачённое веселье. В руках она бережно несла поднос с дымящимися чашками травяного чая.       — Мама, а папа скоро? — спросила она, и её голос был удивительно мягким и мелодичным.       — Скоро, рыбка, — улыбнулась мать. — Задержался в кузнице.       Это была совершенная идиллия. Картина такой простой и чистой семейной любви, что у Фейры перехватило дыхание, а Ризанд почувствовал острую, щемящую боль под рёбрами. Они видели Элиссу, которую не знал никто из них. Девушку, у которой было будущее. Дом. Семья.       Азриель, чьё внимание было приковано к образу юной ведьмы, ощутил странное, почти физическое сжатие в груди. Он видел исток той всепоглощающей боли, что на века ожесточила её сердце.       Блаженный миг длился ещё несколько секунд. Юная Элисса поставила поднос, присела на ковёр и принялась помогать сестрёнке возводить хрупкую башню. Их смех, чистый и радостный, слился воедино. И в следующее мгновение дверь с грохотом распахнулась.       На пороге стоял не отец. В проёме, залитые кровавым светом заката, высились трое незнакомцев в плащах с гербом местного лорда. Их лица были каменными, а глаза горели нездоровым, фанатичным блеском.       — Ведьма! — проревел один из них, тыча пальцем в мать Элиссы. — И её отродье! Вяжите их!       Мир в доме перевернулся в одно мгновение. Крики ужаса. Деревянные кубики, разлетевшиеся по полу. Юная Элисса вскочила, её лицо исказилось от шока и непонимания, а необузданная магия вспыхнула вокруг неё инстинктивным, но хрупким щитом.       Но было уже поздно.       Воспоминание дрогнуло, заливаясь багровым светом, и первый душераздирающий крик ее сестры пронзил их общее сознание, прежде чем тьма поглотила все.

***

      Мрак сомкнулся над ними, вырвав из огненного кошмара прошлого и швырнув обратно в ледяную, безмолвную реальность каменного круга. Они стояли на прежних местах, ладони всё ещё ощущали тепло её плеч под одеждой.       Фрей застыла недвижимо. Её грудь судорожно вздымалась, но слёз не было — лишь парализующий ужас, сковавший каждую мышцу. Глаза, широко распахнутые, смотрели в пустоту, но видели лишь тёмные косички маленькой девочки и багровый свет, заливающий дверной проём.       И тогда, медленно, предательски, по её окаменевшей щеке скатилась единственная слеза. Она была обжигающе горячей, словно капля расплавленного металла, и оставила после себя тонкий блестящий след. Резким движением она стряхнула с себя их прикосновения, отшатнувшись назад. Обхватив себя за локти, она пыталась сдержать дрожь, пронзавшую всё её тело.       — Боги... — прошептала Фейра, её собственное лицо было влажным от слёз. Она смотрела на Элиссу теперь не как на ведьму или противника, а как на искалеченную горем девочку. — Элисса... прости...       — Не надо, — голос Фрей прозвучал хрипло. Она отвернулась, с яростным, почти стыдливым движением вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Не нужно жалости. Это было давно.       — «Давно»? — Ризанд, обычно непробиваемый, говорил с видимым усилием. Перед его глазами всё ещё стоял уютный дом и зловещие тени в дверях. — То, что мы видели... это была не казнь. Это была охота.       — А разве есть разница? — она резко обернулась к нему, и в её глазах вновь вспыхнул знакомый огонь, на этот раз смешанный с сырой, незаживающей болью. — Ваша система, ваш «закон»... они всегда на стороне сильных. Тогда это был местный лорд, посчитавший, что моя мать слишком умело лечила его соперников. Сегодня — это вы. Суть не меняется.       Азриель хранил молчание. Он стоял, сжав кулаки до белизны в костяшках, и его взгляд был прикован к Элиссе. Он видел не просто боль. Он видел её исток. Источник всего её гнева, всего недоверия, всей её войны с миром, отнявшим у неё всё прежде, чем она успела это осознать.       — Они... твоя семья... — тихо начал он, но слова застряли в горле.       — Мертвы, — отрезала Элисса, и её голос вновь стал плоским и безжизненным. — Все. Мать сожгли на площади. Сестру... я так и не нашла. Отец попытался нас защитить. Его убили первым. — Она перевела взгляд на каменный круг, где земляной лабиринт всё ещё слабо светился. — Это было лишь начало. Первая глава. Готовы ли вы к следующей? Она... куда страшнее.       Она не ждала ответа. Словно подкошенная, вновь опустилась на колени и прикоснулась ладонями к холодному камню. В её позе читалась вся бездна отчаяния — и вся несгибаемость воли. Самые тёмные бездны её памяти ждали своего часа. Праматери... Они требовали правды. Не той, что лежит на поверхности, а сокрытой в самых тёмных, самых болезненных шрамах её души.       И это возмущало её до глубины души. Заставляют, — яростно стучало в висках. Заставляют обнажить свою боль, свою уязвимость перед теми, кто ещё вчера был врагом. Перед людьми, на чьих щитах могла быть выцарапана зарубка в её честь. Она ловила их настороженные взгляды, видела сомнение в их глазах — и мысль о том, чтобы открыться им, казалась самой изощрённой формой предательства самой себя.       Каждая рана, о которой они просили, была не просто шрамом. Это была история предательства, потери, роковой ошибки, отголоски которой звучали в ней по ночам. Рассказать о них — значит вручить врагам карту своих слабостей. Позволить им заглянуть туда, куда она и сама боялась смотреть. Это было всё равно что добровольно разжать кулак и позволить лезвию вновь вонзиться в едва затянувшуюся плоть.       Но под этим слоем гнева и страга змеилось холодное, безжалостное понимание. Праматери не были жестоки ради жестокости. Их требование было горнилом, через которое предстояло пройти. Чтобы возвести новое, нужно было расплавить старое. Чтобы научиться доверять, нужно было сначала показать, почему ты не доверяешь никому. Они заставляли её не просто говорить о боли — они заставляли её превратить эту боль в мост.       И самый горький парадокс заключался в том, что, раскрывая свои раны перед бывшими врагами, она видела в их глазах отражение собственного страха. Они тоже несли свои шрамы. Они тоже знали цену потерь. И в этом молчаливом, невольном признании рождалось нечто новое и хрупкое — не дружба, нет, ещё слишком рано, но... понимание. Понимание, что по ту сторону баррикад стояли не монстры, а такие же живые существа, со своими ранами и призраками.       Элисса глубоко вздохнула, чувствуя, как камень застывшего гнева в груди начинает давать трещины.

***

      Воздух меж скал вновь загустел, став вязким и звенящим, словно натянутая струна. Отблески магических огней поплыли по стенам, сливаясь в тревожные, пульсирующие узоры.       Чёрные Скалы растворились, уступив место сырому мраку древнего леса. Деревья, скрюченные и безмолвные, сплетались ветвями в непроглядный полог, сквозь который с трудом пробивались лучи солнца, окрашивая всё в зелено-серые, подводные тона. Впереди, едва переставляя ноги, шла юная Элисса — худая, с потухшим взглядом, в поношенном платье. Её вела за собой высокая женщина в плаще цвета воронова крыла.       — Здесь твоё одиночество закончится, дитя, — голос женщины был сладок, как мёд, но в его глубине таилась острая, металлическая нотка. — Мы, Сестры Чащобы, обрели здесь приют и силу. И ты разделишь их с нами.       Элисса смотрела на приземистые хижины, вросшие в корни исполинских деревьев, с робкой, почти болезненной надеждой. Здесь не пахло гарью и кровью, как там, откуда она бежала. Здесь пахло возможностью.       Азриель, чей взгляд привык выискивать фальшь в самых искусных улыбках, сразу отметил притворство в гостеприимстве женщин, выходивших к ним навстречу. Их глаза были пусты, а в уголках губ пряталась неприкрытая жадность. «Беги отсюда», — пронеслось в его голове, глядя на хрупкую фигурку, так жадно впитывавшую ложное обещание дома. Пока не стало слишком поздно.       Но память мчалась вперёд, неумолимая, как горный поток. Они видели, как Элиссу учили азам магии, как она поначалу расцветала, чувствуя пробуждающуюся в ней силу. Но вскоре краски воспоминаний потемнели. Взгляды, бросаемые на нее, становились все более голодными, шепот за спиной — зловещим, а границы дозволенного — тесными, как клетка.       Луна, круглая и безразличная, висела над лесной поляной, заливая все мертвенным серебром. Элисса стояла в центре круга из черных, отполированных временем камней. Ее руки и ноги сковывали магические цепи, приковывая к древнему, обугленному жертвенному столбу, от которого веяло пеплом и болью.       Вокруг неё сомкнулось кольцо из девяти ведьм. Их искажённые тени, неестественно вытянутые и уродливые, извивались на могучих стволах деревьев, создавая зловещую иллюзию движущейся, живой стены.       — Сила её струится чистой, словно утренняя роса на паутинке, — прошипела старшая, Моргана, и в её голосе звенела ненасытная жажда. — Но росу можно испить до дна. И тогда она станет нашей по праву.       — Отпустите меня! — голос юной Элиссы, разбитый и отчаянный, нёсся к холодной луне. Она рванулась в заколдованных оковах, и магия, пронизывающая их, жгла плоть, сковывая сам источник её дара.       И тут, сквозь непроницаемую завесу прошедших лет, прорвался приглушённый, пропитанный болью голос настоящей Элиссы:       — Они были не теми, кем казались. Я так жаждала принадлежать... Думала, что наконец обрела дом. А они... они видели во мне лишь сосуд, который можно наполнить, а потом разбить.       Её слова, тяжёлые и горькие, повисли в ледяном воздухе, сливаясь с отголосками того давнего ужаса.       — Твои желания более не имеют значения, дитя, — ухмыльнулась другая ведьма. — Ты — жертвенный агнец. А мы пришли совершить жертвоприношение.       Девять голосов слились в гортанное, монотонное заклинание, похожее на погребальный плач. Из их протянутых ладоней изошли тонкие, чёрные щупальца чистой тени, впивающиеся в плоть прикованной девушки. Она вскрикнула от сокрушительного чувства насильственного опустошения, от того, как из неё вытягивали самую душу, её магию, её жизнь.       — Матерь... — прошептала Фейра, прижимая ладонь к горлу, а её лицо исказилось от ужаса. — Девять против одной. И такая... всепоглощающая жадность.       Амрена стояла, сжав кулаки.       — Они получили по заслугам. Каждая из них.       Азриель замер, забыв о дыхании. Он видел, как угасает последняя искра жизни в глазах юной Элиссы, как её истощённое тело безвольно повисает в магических оковах. И он стал свидетелем того самого мига, когда отчаяние, достигнув самой чёрной глубины, переродилось в слепой, всепоглощающий хаос.       — Нет!       Этот крик из прошлого был больше, чем звук — он стал разрывом самой ткани реальности.       Из её истерзанного тела, из самых потаённых глубин её существа, вырвалась волна энергии цвета запёкшейся крови и расплавленного в горниле золота. Это была не магия, знакомой им всем, — это была первозданная сила, дикая и необузданная, рождённая агонией и предательством. Магические цепи взорвались, рассыпавшись на тысячи ослепительных искр. Волна, подобная удару гигантского сердца самого леса, обрушилась на ведьм.       Она стирала плоть, саму память о существовании этих женщин. Крики девяти сестёр потонули в оглушительном реве высвобожденной мощи. Одна за другой, их формы растворялись в ослепительном хаосе, не оставляя после себя ничего, кроме клубков рассеивающейся тьмы. Воздух трещал и гудел, наполненный звоном лопающихся заклятий и горькой пылью бывшей жизни.       Когда свет угас, на опустошенной поляне не осталось ничего. Лишь обломки деревьев, оплавленный камень и девять призрачных отпечатков на земле, таявших в лунном свете.       Юная Элисса, обессиленная, рухнула на колени, ее тело била мелкая дрожь, а из груди вырывались беззвучные, надрывные рыдания. Она была жива. Она была одна. Совершенно одна в мире, который снова и снова отнимал у нее все.       Видение дрогнуло, заколебалось и стало рассыпаться, словно пепел, уступая место ледяному, безжизненному мраку.       — Никто не должно проходить через такое. Особенно... особенно в полном одиночестве, — произнесла Фейра.       — Они сами подписали себе приговор, — отчеканил Ризанд. — Жадность ослепила их. Они разбудили бурю, которую не в силах были усмирить. Суровый урок для всех, кто жаждет силы, не принадлежащей им по праву.       Азриель стоял недвижимо, словно изваяние из тёмного гранита. Его лицо оставалось бесстрастной маской певца Теней, но взгляд, прикованный к Элиссе, был тяжек, будто выкован из самого мрака. Он видел теперь не могущественную ведьму, не угрозу или орудие. Он видел бесконечную цепь ран, звено за звеном, что вела от пылающего поместья к этому проклятому лесу. Он видел ту самую, бездонную пропасть одиночества, которую Праматери заставляли их лицезреть.       Его мускулы напряглись, порывистое, почти инстинктивное движение рвануло его вперёд — шаг, который мог бы стать жестом защиты, понимания, может быть, даже прощения. Но он замер, будто наткнувшись на незримую преграду. Годы вражды, недоверия, взаимных колкостей и скрытых угроз легли между ними незримой, но непреодолимой стеной. Его крылья, чуть дрогнувшие, сомкнулись за спиной, вновь становясь частью грозной, неприступной осанки. Он не имел права. Не сейчас. Может быть, никогда.       И в этот миг, будто почувствовав эту внутреннюю борьбу, воздух в пещере снова задрожал. Тени на стенах зашевелились, сплетаясь в тревожные, зловещие очертания нового кошмара. Третьего воспоминания. Последнего и, как с леденящей уверенностью предчувствовал каждый, самого ужасного.

***

      Тепло. Первое, что ощутили их души, вырвавшиеся из ледяных объятий Скал, — это обволакивающее, ласковое тепло летнего вечера. Дыхание Черных Скал, пронизанное морозной свежестью, растаяло без следа, уступив место золотистому сиянию заката, заливавшему уютные дома Лунного Убежища. Воздух здесь был густым и сладким, напоенным ароматом луговых трав, дымком из труб и неповторимым запахом свежеиспеченного хлеба.       Они застыли здесь, незримые свидетели, в то время как вокруг них кипела настоящая, полнокровная жизнь. Юные ведьмы, собравшись кружком, отрабатывали незатейливые заклинания, и их беззаботный смех серебристой россыпью звенел в прозрачном воздухе. Дети, визжа от восторга, гоняли по изумрудной лужайке переливающийся всеми цветами радуги шар чистого света.       И среди этого благоденствия была Элисса. Не та юная, истерзанная девочка из прошлых видений, а взрослая, уверенная в себе женщина с привычной, отстранённой маской на лице. Она неспешно обходила периметр, её пристальный взгляд скользил по вековым деревьям, выверяя целостность древних защитных рун.       — Снова в дозоре, Элисса? — молодая ведьма с волосами цвета лунного серебра, Лирен, легко подбежала к ней, озаряя всё вокруг своей улыбкой. — Хлеб уже стынет! Пойдёшь с нами?       Элисса из прошлого лишь едва заметно покачала головой, не отрывая глаз от невидимых глазу линий силы.       — Позже. Мне нужно проверить восточную границу. Чувствую там... беспокойство.       — Я всегда говорила «позже», — тихо, почти призрачно, прозвучал голос настоящей Элиссы, стоявшей в каменном круге. В нём слышалась бездонная, вековая усталость. — Уверяла себя, что времени впереди ещё целая вечность. Что всё успеется.       Идиллия длилась, сияющая и хрупкая. А потом мир погас в одно мгновение.       Чары-невидимки, веками охранявшие Убежище, испарились с тихим, зловещим щелчком. Пение птиц смолкло, заглушённое нарастающим гулом.       Из леса вышли тени в доспехах.       — Тревога! — крикнула Элисса, и её меч уже был в руке, холодный и готовый к бою. Но было поздно.       Первая тень подняла руку в латной перчатке. И каменная стена Убежища, простоявшая века, с шипящим звуком обратилась в мелкую, белую, невесомую пыль, уносимую ветром..       Начался хаос.       — К оружию! Защищайте детей! — голос Морвен гремел над общим гулом, и она сама, воздев руки, выстроила в воздухе пылающий барьер из древних рунических символов. Молодые ведьмы, отбросив страх, сплотились воедино, и их совместная мощь выплеснулась сокрушительным шквалом ослепительных молний, что обрушились на первых рядах захватчиков.       — Мы сражались, — голос Элиссы в настоящем был напряжённым. — Мы были не беззащитными овечками. Мы дали им бой.       Идиллия Лунного Убежища была не просто разрушена — она была вырвана с корнем, растоптана в грязь и обращена в пепел в течение нескольких огненных мгновений. Воздух, ещё недавно густой и сладкий от запаха луговых трав и свежего хлеба, теперь стал прогорклым от смрада гари, озона и горящего камня. И в самом сердце этого ада, в клубящемся дымом хаосе, была Элисса — одинокая фигура с мечом в руке, отражающая атаки теней.       Она уже не была тем спокойным, отстраненным стражем. Она была воплощением ярости, живым воплем отчаяния и гнева. Вся ее фигура, от кончиков спутанных волос до подола платья, была испещрена знаками битвы. Алая кровь — ее собственная и чужая, липкая и уже начинающая темнеть — смешалась с серой пылью разрушенных стен, превратив ее кожу и одежду в грязную, мрачную палитру войны. Каждое движение взметало в воздух облачко этой прахо-кровавой взвеси.       Её лицо, обычно скрытое маской холодного спокойствия, теперь было искажено оскалом чистой, неистовой решимости. Стиснутые до хруста зубы, разгорячённые щёки, по которым ручьями стекали пот и грязь, и глаза — два раскалённых уголька яростного огня, пылавшие в глубоких глазницах. В них не было ни страха, ни сомнений, только безудержная, отчаянная воля сражаться до последнего вздоха.       Она стала центром бури, эпицентром магического шторма. Из её рук, пальцы которых были исколоты и обожжены, били не просто заклинания, а кнуты багрового, почти чёрного пламени. Они пожирали, обвиваясь вокруг теней в доспехах, проникая сквозь броню, чтобы выжечь саму магическую сущность внутри. Воздух свистел и трещал, рассекаемый этими плетьми чистой энергии. Одна из теней, поражённая в щель шлема, застыла, затрепетала, и из-под металла вырвался нечеловеческий, скрежещущий вопль, прежде чем её форма рассыпалась в ничто.       — Не подпускайте их к хранилищу! — кричала она, и ее голос был сиплым от напряжения.       Она металась по периметру, превратившись в смертоносный вихрь. Ее магия была разнообразна и смертоносна: взрывы магической силы, отшвыривающие врагов, щиты из сгущенного воздуха, гасившие темные стрелы, посылаемые захватчиками. Каждое заклинание было выверено отчаянием и отточено годами тренировок. Она сражалась не только за себя — она прикрывала отступающих сестер, пыталась создать коридоры для детей, ее взгляд постоянно выискивал новые угрозы в клубящемся дыму.       Лирен, с лицом, мокрым от слёз и залитым потом, не думала об отступлении. Из её дрожащих рук вырывались ослепительные сферы чистого света, которые, взрываясь в гуще врагов, заставляли их доспехи трещать и испускать едкий дым. Другие ведьмы сплетали причудливые сети из живой лозы, что с грохотом вздымалась из-под земли, опутывая конечности захватчиков, а третьи призывали яростные вихри, поднимающие в воздух обломки и камни, превращая их в смертоносный град.       — Наша магия была могущественна, — прозвучал голос Фрей в настоящем, и в нём слышалась горькая, выстраданная гордость. — Мы могли бы стереть с лица земли целую армию смертных. Но не их.       Но их сила, столь яркая и неукротимая, разбивалась о леденящую душу пустоту, что исходила от врага. Её багровое пламя, способное обратить в пепел целое войско, угасало в полёте, будто его душили незримые пальцы. Она чувствовала, как её собственная магия, сама жизненная энергия, вытекает из неё, поглощаемая той анти-магией, что источали тени.       И тогда они увидели Его.       Командир. Неподвижный, словно изваяние из чёрного гранита. Он выступил вперёд, и одно лишь его присутствие погасило боевой пыл защитников.       Он поднял руку. Указал на хранилище.       И здание... исчезло. Без звука. Без взрыва. Просто... перестало быть. Ужас, накрывший Убежище, был осязаемым.       — Лирен! — крикнула Элисса, но ее подруга уже мчалась на Командира с криком, в котором смешались боль и ярость. Он махнул рукой, и Лирен рассыпалась в светящуюся пыль.       В этот миг видение внезапно исказилось. Очертания поплыли, будто сквозь толщу воды, краски смешались в грязно-бурую массу, а звуки исказились до оглушительного воя, в котором невозможно было разобрать ни слов, ни криков. Картинка замерцала, словно разбитое зеркало, отражающее тысячи обрывков кошмара.       — Я не могу... не хочу... — это был уже не рассказ, а сдавленный, надорванный стон настоящей Элиссы, вырвавшийся из самой глубины её существа.       Но даже надломленная, она не сломалась окончательно. Её ярость, казалось, достигла своего апогея. С низким, почти животным рыком она собрала в кулак последние капли своих сил. Вокруг неё закружились обломки, камни и щепки, сбитые в единый смертоносный вихрь. Она готовила последний, отчаянный удар — заклинание, что могло стоить ей жизни, но хотя бы оставило бы шрам на теле этого неумолимого противника.       И в этот самый миг, сквозь оглушительный грохот битвы, до неё донесся крик Морвен. Лицо старшей ведьмы было искажено не отчаянием, а последней, повелительной надеждой. Их взгляды встретились на мгновение — взгляд, полный ярости и боли, и взгляд, полный жертвенной решимости. Морвен что-то кричала, беззвучно в оглушительном хаосе, но Элисса прочла это по губам: «Беги!»       И ярость в Элиссе погасла, сменившись леденящим ужасом и всепоглощающим стыдом. Её вытянутая рука, готовая выпустить финальное заклинание, дрогнула. Собранная магическая энергия рассеялась с болезненным обратным толчком, обжигая изнутри. Её могучая воля, только что направленная на уничтожение врага, была сломлена другим приказом — приказом выжить. Ценой бегства. Ценой оставления всех, кто был ей дорог.       В последний раз её взгляд, пустой и разбитый, скользнул по пылающему дому, по павшим сёстрам, по тёмной фигуре Командира, чей незримый взгляд прожигал ей спину ледяным остриём. И тогда её тело, всё ещё покрытое кровью и пеплом, рванулось прочь. Не как достойное отступление воина, а как паническое бегство загнанного зверя, оставляя за собой не только дымящиеся руины дома, но и руины самой себя — той сильной, могущественной ведьмы, что сражалась до конца, который так и не наступил.       Золотистый свет Убежища, яростные крики, испепеляющий жар пламени — всё это было вырвано из их восприятия одним резким, беззвучным щелчком, будто оборвалась последняя нить, связывающая их с тем миром. Реальность была грубо отрублена, и их швырнуло обратно в леденящие объятия пустоты. Но теперь это была знакомая пустота — пронизывающий до костей холод, тоскливый свист ветра в расщелинах и безжизненный, веками забытый солнцем камень Чёрных Скал.       Резкая перемена оглушила. Воздух, лишь секунду назад густой от запаха дыма и луговых трав, теперь резал легкие ледяными лезвиями, неся лишь запах остывшей лавы и вечной мерзлоты.       Лицо Ризанда, озаренное мерцающим светом рун, было бледным, словно покрытым тонким слоем пепла.       — Сила не имеет значения, — его голос прозвучал хрипло, едва перекрывая завывание ветра. — когда сталкиваешься с тем, что лежит за её гранью. Это не магия. Это её полное отрицание. Отрицание самой жизни в её основе.       Фейра, инстинктивно скрестив руки на груди, не отрываясь смотрела на Элиссу. В её глазах читалась не жалость, а горькое, выстраданное понимание.       — Ты не могла ничего сделать, — прошептала она, и слова ее застыли в воздухе маленьким облачком. — Никто из вас не мог...       Азриель не смотрел ни на кого. Его взгляд, тёмный и неотрывный, был прикован к пустому пространству перед ними, где мгновение назад бушевала смертельная схватка. Но он видел не хаос. Он видел безупречную, бездушную тактику. Абсолютное превосходство, достигнутое не через грубую силу, а через её полное уничтожение. И он видел, как гнётся и ломается сталь самой несгибаемой воли. Его собственные крылья, могучие и тёмные, оставались недвижимы, но каждый мускул в его теле был напряжён до предела, будто он и сам только что вышел из горнила того боя. Он понимал. Слишком хорошо понимал всю горечь поражения.       В центре этого ледяного амфитеатра, под безжалостным взглядом ветра и древних скал, стояла Элисса. Она не поднимала глаз, уставившись в потрескавшийся камень у своих ног. Её молчание было оглушительным. В нём не было ни мольбы о прощении, ни попыток оправдаться — лишь тихое, безропотное ожидание. Она, словно и сами Чёрные Скалы, застыла, ожидая, когда древние силы Праматери изрекут свой окончательный приговор.

***

      Казавшаяся несокрушимой стойкость Элиссы, её стальная маска бесстрастия — всё это обратилось в прах, едва лишь Черные Скалы обрели голос. То был не ветер, завывающий в ущельях. Это рождалось из самой толщи камня — гортанный, многоголосый напев, что звучал не в ушах, а в самой крови, отзываясь в дрожи костей. Древний глас, вмещавший в себя невыразимую мощь и вселенскую скорбь. Исконный язык магии, на котором шептались ведьмы, когда мир был юн, и никаких Дворов ещё не существовало.       Ветер, до этого момента неподвижный, рванулся с новой силой, завывая уже иным, пронзительным напевом. Он опалял самой историей, пахнущей пылью тысячелетий и горькой полынью утрат.       Элисса замерла, вытянувшись в струнку. Ее недавняя скорбная сгорбленность уступила место позе глубочайшего, безмолвного почтения. И, подчиняясь единому внутреннему импульсу, как один человек, выпрямились и остальные — Фейра, Азриель, Ризанд, Амрена. Это был не выбор, а подчинение, реакция живого существа на пробуждение чего-то древнего.       Реальность дрогнула и завертелась, сметая привычные формы. Твёрдые скалы растворились, как утренний туман, но за их гранью не оказалось пустоты. Пространство наполнил таинственный, окаменевший свет. Они не сдвинулись с места — всё то же Лунное Убежище окружало их. Однако оно не являло следов разрушения. Напротив, оно было… нетронутым. И от этого — в тысячу раз более жутким.       Трава на лужайках была изумрудно-зеленой, но ни один стебель не шевелился. Цветы замерли в момент полного расцвета, их лепестки, идеальные и неподвижные, казались вырезанными из самоцветов. Дома стояли целые, с дымком, застывшим над трубами, будто нарисованным на блеклом небе. Небо было не голубым, а бледным, молочно-жемчужным, без солнца и без теней.       Не было ни звука. Ни ветра, ни пения птиц, ни смеха. Абсолютная, давящая тишина.       — Иллюзия... — первым нарушил молчание Ризанд, его голос прозвучал приглушенно.       Элисса медленно поворачивалась, и в ее широких глазах читалось нечто большее, чем узнавание. Это была агония.       — Оно... такое, каким я его помню, — прошептала она, и её слова повисли в мёртвом воздухе, не находя эха. — Каждый дом... каждое дерево...       Её взгляд скользнул по идеально ровным улицам, по фасадам домов, на которых не было ни трещины, по ветвям деревьев, застывших в немом крике. Ни единого признака жизни — ни сорванного листа, ни пылинки на подоконнике. Всё было похоже на безупречную картину, выписанную рукой безумного бога.       — Но оно не живое, — голос Элиссы дрогнул, обнажая всю глубину её муки. — Оно застыло. Словно кто-то нажал паузу в самый последний миг перед...       Она не договорила. Она шла по замершей тропинке, и ее пальцы дрожали, но она не решалась прикоснуться к идеальным, ненастоящим цветам, боясь, что они рассыплются в пыль.       И тогда воздух снова изменился. Тишину пронзил — нет, не звук, а само его понятие. Голос. Вернее, множество голосов, слившихся воедино — мудрых и юных, нежных и суровых, полных безмерной древней силы.       Они обернулись.       На лужайке, под сенью векового дуба, стояли четыре женщины. Их образы мерцали, словно сотканные из утреннего света и вечерней тени, струящиеся и невесомые. Одеяния их были просты, лишённые всякой суетной роскоши.       Элисса застыла на месте, будто корнями вросла в землю. Дыхание застряло в её горле. Рука её непроизвольно дрогнула, потянувшись вперёд в порыве бессознательного жеста, а затем бессильно опустилась.       — Миса... — вырвалось у неё шёпотом, в котором смешались благоговейный трепет, ужас и бесконечная тоска. Это слово, означавшее на забытом наречии «Матерь», «Наставница», «Прародительница».       Четыре пары глаз, сияющих холодным светом далёких звёзд, были неотрывно обращены на них. И на Элиссу — особенно. Испытание, пройденное через боль и память, было завершено.       Четыре женщины стояли недвижимо, их призрачные формы переливались в застывшем свете зачарованного Убежища. Они не были призраками из прошлого — они были самим прошлым, воплощённым в силе, что древнее самых старых гор и бездоннее океанских пучин. И в их смутных, мерцающих чертах Элисса с замиранием сердца узнавала дорогие лица. Ту самую наставницу Морвен, чей последний приказ навсегда отпечатался в её душе. Старшую сестру-травницу, чьи руки знали тайны земли и целебных растений. Двух других стражниц, чьи шутки и песни согревали долгие зимние вечера.       Все они. Все, кто пали в тот день.       Горло Элиссы сжалось так, что каждый вздох обжигал лёгкие раскалённым железом. Её собственные душевные раны, только что обнажённые перед всеми, вдруг померкли и стали ничтожными перед лицом этого явления. Она смотрела на них, и все её защитные барьеры, вся её стальная броня, возводимая долгими годами, рассыпалась в пыль, обнажив оголённые нервы и давно похороненную, но не утихшую боль.       — Вы... — ее голос сорвался, превратившись в хриплый, сдавленный шепот, полный неподдельного изумления и щемящей тоски. Она сделала шаг вперед, неуверенный, почти детский. — Не думала... не смела надеяться, что снова увижу вас.       В её широко распахнутых глазах бушевала целая буря противоречивых чувств: мучительная вина, заставляющая опустить взор, и в то же время — жадное, ненасытное желание впитывать каждый миг этого невероятного явления. В них читалась жажда прощения, в котором она сама себе отказывала все эти долгие годы, и леденящий душу ужас перед их безмолвным, но весомым судом. Она стояла перед ними не могущественной ведьмой, повелительницей стихий, а той самой сломленной девушкой, что когда-то, подчинившись приказу, убежала с поля боя, оставив их умирать.       Азриель наблюдал, и его собственный, обычно незыблемый, внутренний покой был нарушен до основания. Он, чья жизнь была соткана из теней, секретов и расчетов, видел нечто, что не поддавалось никакому расчету.       «Так вот откуда растут её демоны», — пронеслось в его голове с кристальной ясностью. Он видел, как гнется сталь ее воли, как трескается лед в ее глазах. И странным образом, это зрелище не вызывало в нем презрения к слабости. Напротив. Теперь он понимал цену той маски безразличия, что она носила. Он сам был мастером ношения масок, но ее ноша была тяжелее в тысячу раз. Она не скрывала свои слабости — она хоронила под спудом целое кладбище, целый мир, и несла это на себе шестьдесят долгих лет.       Его аналитический ум, уже отбросив шок от их явления, работал с холодной скоростью.       Не Проматери.       Он молчал, как и остальные, понимая, что любое их слово здесь будет неуместным. Эта встреча была не для них. Она была между ведьмой и ее призраками.       Одна из фигур, та, что стояла в центре — та самая Морвен, — сделала шаг вперед. Ее голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании.       — Дитя моё. Мы никогда не покидали тебя. В шепоте ветра, качающего ветви старого дуба, в тени, что ложится на тропу в час заката, в самой памяти, что живёт в крови твоих жил. Увидеть нас — значит лишь позволить сердцу прикоснуться к тому, что всегда в нём пребывало.       Элисса содрогнулась, будто от прикосновения раскалённого железа. Слёзы, что она так яростно сдерживала все эти долгие годы, наконец вырвались наружу, беззвучно скатываясь по её щекам и оставляя влажные дорожки на запылённой коже.       — Я бежала, — выдохнула она, и в этих двух словах был весь ее стыд. — Я оставила вас. Я услышала твой приказ, Миса, но... я бежала, потому что не могла больше вынести этот ужас. Я спасла только свою трусливую шкуру.       Вторая фигура, сестра-травница, чьё лицо всегда озаряла мягкая улыбка, тихо покачала головой. Её мысленный голос был полон не упрёка, а бездонной, материнской печали.       — Ты жива. И в этом был смысл. Семя, унесенное ветром, чтобы однажды прорасти. Мы остались, чтобы стать памятью. Ты ушла, чтобы стать оружием.       — Оружием? — Элисса горько рассмеялась, и звук этот был похож на надрывное рыдание. — Я десятилетия бегала, как затравленный зверь! Я хоронила свое прошлое, свою силу, свое имя! Какое же я оружие? Я — беглянка.       Третья фигура, стражница с суровым лицом, скрестила руки на груди.       — Ты выжила. Ты сражалась тогда, до последней капли сил, пока от Убежища не остались лишь дым и пепел. Ты сражаешься и сейчас, даже когда казалось, что сражаться уже не за что. И ты привела сюда тех, в ком есть искра, способная разжечь пламя грядущей битвы. Разве это не долг стражницы? Даже если ты — последняя, кто несёт этот титул, и даже если щит твой давно обращён в пыль.       Пальцы Элиссы судорожно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.       Четвертая и последняя фигура заговорила, и её голос был подобен глубинному гулу земли, рокоту древнего камня, пробуждающегося ото сна.       — Ты винишь себя за жизни, что мы отдали добровольно. Но каждый наш выбор был осознанным шагом. Наш долг — защитить своих. До конца. Твой долг... твой долг был иным. И он еще не окончен.       Морвен вновь обратила к ней свой взор, и теперь в её призрачных, сияющих очах пылала твёрдая, неумолимая воля.       — Ты пришла с вопросами, дитя. Но сперва дай ответ самой себе: готова ли ты, наконец, перестать бежать? Готова ли принять на свои плечи не только груз своей боли, но и бремя нашего наследия? Ты — последняя, в чьих жилах течёт кровь Хранительниц древней магии, та, что помнит зарю этого мира.       Элисса медленно подняла голову. Следы слёз ещё серебрились на её щеках, но в её глазах уже не было и тени прежней неуверенности.       — Я готова, — произнесла она, и голос её окреп, обрёл стальную твёрдость. — Я бегала от самой себя достаточно долго. Теперь... теперь я жажду сражаться. Укажите мне путь. Скажите, как разорвать эти проклятые цепи, что сковывают не только меня, но и саму память этого мира.       Морвен смотрела на них, и в ее призрачных глазах плескалась не просто скорбь, а бездна такого древнего ужаса, что даже застывший воздух Убежища, казалось, сгустился от него. Ее взгляд скользнул по Элиссе, затем задержался на Азриеле, и в нем читалось нечто, похожее на... жалость.       — Вы пришли за правдой о метке, что отпечатана на твоей душе, дитя, — заговорила она, и её голос в их сознании звучал с неохотой, будто каждое слово причиняло ей нестерпимую боль. — И о той силе, что держит нити Пожирателя, словно марионетку.       Она умолкла, и молчание ее было красноречивее любых слов. Остальные ведьмы стояли недвижимо, их силуэты колебались, словно пламя на ветру, выдавая безмолвный страх. Они боялись даже в этом запредельном мире.       — Говорите, — потребовала Элисса, её голос дрожал, сотканный из нетерпения и сжимающего сердце предчувствия. — Я достаточно сильна, чтобы вынести любую правду.       — Сила... — горько отозвалась вторая ведьма, и её мысленный шёпот был полон скорби. — Сила здесь ни при чём. Истина, что мы храним, — это яд, отравляющий саму душу и гасящий свет в сердце.       Азриель стоял, словно изваяние из тёмного гранита, но под маской бесстрастия начали расходиться трещины. Он знал. Знал слишком много.       Морвен закрыла глаза на мгновение, а когда открыла, в них была только ледяная решимость.       — Тот, кого ты видела, фейский воитель в обличье командира... он лишь слуга. Орудие в руках того, чьё имя мы не смеем произносить даже здесь, в самом сердце нашей памяти. Он — лишь шепот в ночи, отражение большей тьмы.       Фрей почувствовала, как земля уходит из-под её ног. Если даже та непостижимая мощь, что стёрла с лица земли её дом, была всего лишь слугой...       — А метка? — выдохнула она, едва слышно. — Что она делает на самом деле?       Третья ведьма, та, что была стражницей, пронзила взглядом Азриеля.       — Спроси того, кто скрывал это от тебя все. Спроси, почему тебя, столь сильную и опасную, заточили в золотой клетке Велариса, а не уничтожили. Спроси, почему его тень неотступно следует за твоей, куда бы ты ни направилась.       Все взгляды, живые и призрачные, устремились на Азриеля. Напряжение достигло пика.       Элисса медленно повернулась к нему.       — Азриель? Что они имеют в виду?       Он встретил ее взгляд. И впервые за все время, что она его знала, в его глазах не было ни лжи, ни расчета, ни насмешки.       — Метка... — его голос был низким и хриплым, будто пропущенным через тернии. — Это не просто клеймо Пожирателя. Это... пуповина. Связывающая две души воедино.       Он сделал паузу, вбирая воздух.       — Если умрёшь ты... умру и я.       Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Элисса отшатнулась, будто от невидимого удара кинжалом в самое сердце. Все разрозненные кусочки мозаики — его внезапная, удушающая «опека», его яростные попытки контролировать каждый её шаг, золотая тюрьма Велариса, в которую он её заключил, — всё это разом сложилось в единую, чудовищную и невыносимо ясную картину.       — Вот почему... — прошептала она, глядя на него с леденящим душу отвращением и глубочайшим потрясением. — Вот почему ты меня охранял. Не ради меня. Ради себя. Всё это время... всё это время ты спасал лишь собственную шкуру.       Она увидела, как напряглись и сжались его челюсти, как дрогнул мускул на скуле. Но он не стал отрицать. Не произнёс ни единого слова в своё оправдание.       Морвен смотрела на них, и ее форма начинала мерцать, расплываться. Видение Убежища дрожало — их время истекало.       — Правда открыта. Но величайшая тайна... имя того, кто стоит за всем этим... — её голос стал прерывистым, едва слышным шёпотом, теряющим силу. — Мы не можем... Она услышит... Прости...       И прежде чем кто-либо успел издать звук, воззвать или просто вдохнуть, мир вокруг них рухнул. Призрачное Убежище рассыпалось на мириады сверкающих осколков, которые растаяли в подступающей тьме, унося с собой последнюю надежду узнать главную тайну.       Их резко швырнуло обратно в реальность, где единственным звуком было тяжелое, прерывистое дыхание Элиссы, смотрящей на Азриеля.       — Мой страж, — прошипела она, и в ее голосе звенели осколки льда. — Моя цепь. Значит, отныне твоя жизнь в моих руках.