Акт I. Путь Дракона. Глава 16: Предел верности

      Всё было готово. Ножны с новой формулой яда внутри были на своём месте. Доверенные люди приготовили паланкин, ожидая господина.       — Кагая-сама, вы уверены, что не нужно вызвать несколько Столпов для дополнительной охраны? — вновь задаю вопрос.       Господин лишь выдыхает, наклоняя голову.       — У них и так много работы, к чему их отвлекать из-за такой мелочи?       Я не должен отвечать на такие вопросы. Шиноби так не поступает. Но из меня вырывается:       — Ваша безопасность не мелочь.       Он тихо хмыкает, смотря в окно на людей, которым предстоит его нести.       — Для безопасности у меня есть ты, — уверенно отвечает тот. — Разве ты не справишься?       Молчу. Справлюсь. Он знает это.       — Может лучше вызвать Тамаё к вам? — делаю ещё одно предложение. — Так будет безопаснее для вас.       Господин кивает, соглашаясь.       — Для меня, но не для неё. Почему я должен ставить свою безопасность выше, чем её?              Он поднимается, подходя к двери комнаты. Всё уже решено. Мои слова ничего не изменят.       — Как я уже говорил, у меня предчувствие, что мне нужно прийти к ней, — стою рядом, чтобы помочь дойти. — Если я окажусь не прав, расплачусь за это.       Склоняю голову. Перед выходом из комнаты беру мешочек, что брал в прошлом месяце у Тамаё. Приступы уже были совсем недавно, не должны повториться. Просто на всякий случай.       Подхватываю господина под руку, помогая проходить ветвистые коридоры. Ему уже с трудом даётся такое перемещение.       — Печально, да? — задаёт он вопрос в пустоту, глядя куда-то вперёд. — Когда мы только встретились, я мог свободно ходить, не испытывая трудностей. А сейчас…       Он не договаривает. Господин никогда не жаловался на свою судьбу. Он никогда не говорил, что это не справедливо. Но я знал, что ему хотелось бы прожить обычную жизнь. Хотелось бы в свои девятнадцать пойти куда вздумается.       Господин Куро тоже хотел повидать мир. Обоим не суждено исполнить свои мечты. Каждого из них задело проклятие, пусть и разное в своей сути.       Куро-сама был проклят с рождения, обретя бессмертие. Он часто говорил мне, что бессмертие равносильно одиночеству. Он всегда искал способ избавиться от этой «шутки богов» над смертными.       Способ он нашёл. К моему… сожалению?       Пройдя очередной поворот, господин поворачивает голову на меня, задерживая взгляд.       — Скажи мне, Волк, — начинает он чуть неувереннее обычного. — Если бы у тебя был шанс, ты бы хотел просто… Жить? Не служить какому-то господину. Не убивать по приказу. Просто жить.       Иду дальше. Думаю. Непозволительно долго думаю.       — Цель шиноби — служить, — отвечаю я наконец. — Служение вам, величайшая честь.       Что-то внутри на мгновение срывает дыхание. Всего на мгновение, словно я сам не верю в свои же слова.       Глава печально улыбается, отводя взгляд. Его пальцы сжимают мой рукав чуть сильнее.       — Я хотел бы лучшей судьбы для тебя, — его голос тихий, почти неслышимый. — Когда ты достигнешь своей цели, не спеши расставаться с жизнью. Попробуй пожить. Тебе может понравиться.       Не отвечаю. Дверь уже совсем близко. Раздвинув сёдзи в глаза нам бьёт солнечный свет. Господин умиротворенно прикрывает глаза, когда к нам тут же подходят двое доверенных какуши.       — Ояката-сама, — говорят оба одновременно, склоняя голову.       По взмаху руки одного, подошли оставшиеся двое. Трое осторожно сопровождают его до паланкина, последний остаётся стоять со мной, смотря им в след.       — Я буду идти спереди, проверять местность на возможные угрозы, — говорю ровно, строго. — Если подам сигнал, вы должны тут же развернуться и отвести господина в поместье.       Какуши чуть шире раскрывает глаза, недоуменно смотря на меня.       — Нам о таком не докладывали… — робко говорит она, столкнувшись взглядом.       — Хм…       Пауза.       Птицы вокруг чуть затихают, пока их главный непонимающе смотрит на меня. Переводит взгляд на Кусабимару, после на клинок за спиной. Что-то в нём на мгновение меняется, пока он наконец не кивает.       — Как я могу к вам обращаться?       Нельзя назвать своё имя. Но господин не выдал мне фальшивое для этого задания.       — Секиро, — чуть подумав отвечаю я.       Имя без прошлого или будущего. Кивок, он возвращается к паланкину подхватывая тот спереди.       Пора идти. Нужно проверить всё вплоть до ближайшего города.       Я ушёл первым.       ---       Дорога от поместья была знакомой, но привычка не снижает требований. Я двигался на расстоянии, достаточном, чтобы в случае опасности перехватить её до того, как она достигнет паланкина. Лес проверялся заранее: тропы, кроны, запахи, следы. Ничего свежего. Ни демонов, ни людей, что могли бы быть опасны.       Каждые несколько сотен шагов я возвращался.       Паланкин двигался медленно. Не из-за усталости какуши — из-за господина. Он не просил ускориться, иногда напротив, спрашивал не устали ли носильщики, предлагая перерыв. Сидел прямо, с закрытыми глазами, будто запоминая ощущение движения. Иногда его пальцы сжимались на ткани, но он тут же расслаблял их.       Первый час прошёл без происшествий.       Я проверил ближайшие ответвления дороги, заглянул в придорожные храмы, убедился, что никто не следует за нами с расстояния. Возвращаясь, каждый раз отмечал одно и то же: дыхание господина становилось тяжелее, но ритм он держал.       Когда вся дорога была проверена, я шёл рядом с ним.       — Мы уже давно не выходили так далеко, — сказал он негромко, будто продолжая мысль, а не обращаясь ко мне.       — Да, — ответил я. Лишних слов не требовалось.       — Забавно, — уголок его губ едва заметно дрогнул. — Я почти забыл, как выглядит дорога. Люди. Дома не из бумаги и тягучей тишины.       Я посмотрел в сторону тропы, где уже можно было различить следы повозок.       Город был близко.       Мы остановились на окраине. Не внутри — рядом. Я проверил периметр, убедился, что местность чиста, и только после этого дал знак. Какуши опустили паланкин. Господин попросил немного времени.       Люди проходили мимо. Обычные. Торговцы, крестьяне, дети. Большинство не обращало внимание, но кого-то заинтересовали люди в причудливой одежде, что закрывала их лица.       — Странное чувство, — сказал он после паузы. — Быть рядом с жизнью, в которой ты не участвуешь.       Я не ответил сразу.       Мысль пришла сама, и мне не понравилось, что они вообще появилась.       Его «предчувствие»… Это могло быть ложью?..       Быть может, это было желанием выйти за пределы своих четырёх стен, хотя бы ненадолго.       Ему девятнадцать. Он не ребёнок. Но он и не старик, каким его делает болезнь.       — Правда замечательно? — говорит он, глядя на играющих неподалёку детей. — Наша борьба с демонами позволяет таким радостям существовать.       Его лицо озарила улыбка. Та самая, искренняя, которая была с ним почти всегда. Что-то внутри на мгновение дрогнуло.       — Вы не должны надолго здесь оставаться, — сказал я после десятка минут тишины.       — Знаю, — спокойно ответил он. — Я просто рад видеть, что мир всё ещё движется.       Он закрыл глаза. Я заметил, как его плечи на мгновение расслабились. Слишком ненадолго.       Мы двинулись дальше.       Я снова ушёл вперёд.       Дорога после города стала уже и тише. Следы повозок исчезли, сменившись утоптанной землёй и редкими камнями. Я проверил обочины, поднялся на небольшой холм, осмотрел местность сверху. Всё было чисто. Слишком чисто.       Вернувшись, я заметил, что паланкин идёт ещё медленнее.       Какуши держали ритм, но расстояние между шагами сократилось, чтобы уменьшить тряску. Это означало, что господину стало тяжелее дышать. Он не подал знака. Не попросил остановиться. Просто принял это как должное.       Я ушёл вперёд снова.       Проверил развилку. Заглянул в заросли. Прислушался. Ветер шёл ровно, без рывков. Птицы возвращались к звукам — значит, опасности поблизости не было. Я подал условный сигнал и двинулся обратно.       По дороге поймал себя на том, что ускоряю шаг       Не потому, что была угроза.       Потому что не хотел задерживаться вдали от паланкина дольше обычного.       Это не имело смысла. Но я это делал.       Я шёл рядом с процессией чуть дольше, чем требовалось. Господин открыл глаза и посмотрел на меня — не с вопросом, а с вниманием.       — Всё спокойно? — спросил он.       — Да, — ответил я сразу.       Он кивнул и больше ничего не сказал. Но его пальцы снова сжались на ткани. На этот раз он не разжал их сразу.       Мы сделали короткую остановку у ручья. Я проверил воду первым, убедился, что поблизости нет следов. Какуши предложили господину воды. Он сделал всего пару глотков и отказался от остального.       — Продолжим, — сказал он мягко.       Дальше путь пошёл в гору.       Небольшой подъём, несложный, но для него — ощутимый. Я шёл впереди, но теперь возвращался чаще. Каждый раз замечал мелкие детали, которые раньше не имели значения: как он чуть дольше задерживает дыхание, как плечи напряжены даже в покое, как пальцы иногда дрожат, прежде чем он прячет их в складках одежды.       Это не был приступ. Не должен был быть.       Я ушёл вперёд ещё раз, быстрее обычного. Проверил участок дороги, где тропа сужалась между деревьями. Всё чисто. Ни запаха, ни движения. Я развернулся почти сразу.       Паланкина не было.       Я остановился.       Это было невозможно. Я ушёл меньше чем на пять минут.       Сердце не ускорилось. Дыхание не сбилось. Тело действовало раньше мыслей. Я пошёл обратно — быстро, но бесшумно, проверяя каждый метр. Через несколько десятков шагов услышал голоса. Не крики. Растерянные, сдержанные.       Какуши стояли полукругом. Паланкин был опущен на землю.       Господин сидел, слегка наклонившись вперёд.       Я ещё не видел его лица, но уже знал, что случилось.       Всё же это был он. Второй раз за месяц. Впервые так часто.       Оказываюсь рядом бесшумно, тут же отмечая состояние. Дыхание сбито, сердце бьётся слишком быстро, а со лба проступает испарина.       — Мы просто шли и—       — Разойдитесь, — обрываю главного какуши.       Пальцы нащупывает в кармане мешок, тут же доставая содержимое.       Таблетка. Так её называла Тамаё. Круглая белое нечто, что помогало ему. Я не задавал вопросов. Факта помощи было достаточно.       Протягиваю к губам господина, и только тогда замечаю, что рука дрожит. Недопустимо.       Вдох-выдох.       — Господин, — тихо зову я его.       Не открывая глаза, тот с трудом приоткрывает рот, принимая таблетку. Вены на его шее вздулись — спазм. Не могу знать, каких усилий ему стоил этот незначительный жест.       — Воды, — протягиваю руку назад.       Фляга оказывается там практически моментально.       В этот раз рука-протез осторожно берёт его за подбородок, осторожно потянув его вниз. Несколько тяжёлых глотков, он поднимает руку.       Все молчат. Дыхание господина понемногу приходит в норму. Сердце замедлило свой ритм. Глаза его наконец открылись.       — Простите, что доставляю столько хлопот, — говорит он чуть виновато, опуская голову.       Внутри на мгновение вспыхивает странное чувство. Злость? Да. Злость на то, что он вынужден извиняться. Так не должно быть       — Секиро-сама, — обращается ко мне главный. — До Асакусы ещё далеко?       — Два часа пути.       Какуши кивает, отойдя в сторону к остальным, принявшись о чем-то инструктировать.       — Секиро? — усмехается господин. — Ты ведь впервые используешь это имя, как начал служить мне?       — Да.       Господин тихо выдыхает. Таблетка уже подействовала. Хорошо.       Замечаю, что за всё это время сделал четыре вдоха. Пальцы всё ещё подрагивают.       — Спасибо тебе, — он вновь склоняет голову. — Сами боги послали тебя ко мне. Мне невероятно повезло.       Не отвечаю. Боги — жестоки. Если бы они были милосердными, послали бы спасение от проклятия, а не привели бы проклятого.       — Ояката-сама, вы готовы? — спрашивает подошедший какуши.       Краткий кивок и паланкин уже движется.       Мы продолжили путь.       Паланкин двигался медленно, но уже без остановок. Господин больше не сжимал ткань судорожно, дыхание выровнялось, хотя усталость никуда не исчезла. Он просто терпел, как всегда.       Я больше не уходил далеко вперёд. Проверял путь короткими рывками, возвращаясь почти сразу. Это было избыточно. Я это понимал. Но не менял ритм.       К Асакусе мы подошли уже ближе к вечеру.       Город чувствовался заранее — по запахам, по шуму, по плотности воздуха. Людей становилось больше, шаги смешивались, звуки накладывались друг на друга.       Я дал сигнал, и какуши свернули с основной дороги, уводя паланкин в сторону от людных улиц.       Мы остановились в узком переулке, где дома стояли слишком близко друг к другу, а солнечный свет уже не достигал земли.       — Дальше мы пойдём одни, — сказал я.       Какуши переглянулись, но вопросов не задали.       — Ждите на окраине, откуда мы пришли, — продолжил я. — Если мы не вернёмся к рассвету — уходите. Без попыток искать.       Короткие кивки. Дисциплина. Хорошо.       Я помог господину выбраться из паланкина. Его ноги дрожали, но он выпрямился, опираясь на моё плечо. Не спешил.              Осматривался.       — Асакуса… — тихо произнёс он. — Я видел её только описаниями на бумаге.       Мы вышли на более широкую улицу.       Город жил своей жизнью. Торговцы закрывали лавки, зажигались фонари, люди смеялись, спорили, торопились домой. Никто не обращал на нас внимания. Для них мы были просто ещё двумя фигурами в толпе.       Господин шёл медленно. Очень медленно. Я подстраивался под его шаг, прикрывая со стороны дороги, отсекая лишние взгляды. Он смотрел по сторонам с почти неприличным вниманием — словно боялся упустить что-то важное.       — Здесь красиво, — сказал он вдруг. Без пафоса. Как констатацию.       — Да, — ответил я.       Мы остановились у небольшой лавки со сладостями. Господин смотрел на витрину чуть дольше, чем на всё остальное вокруг.       — Можно? — спросил он, и в этом вопросе было слишком много непривычного.       Я кивнул. Ему не нужно спрашивать моего разрешения. Но он всё равно спросил.       Продавец не заподозрил ничего странного. Через минуту в руках господина был небольшой свёрток. Он улыбался. По-настоящему. Так, как улыбаются дети, когда им позволяют что-то лишнее.       Он откусил кусочек, прикрыв глаза.       — Вкуснее, чем в поместье, — сказал он почти шёпотом.       Я отвёл взгляд.       Солнце окончательно село, когда мы свернули с главной улицы. Город стал тише. Дома — ниже. Пространство — плотнее. Мы остановились у знакомого мне тупика.       — Здесь, — сказал я, останавливаясь.       Господин кивнул и сделал шаг вперёд.       Воздух изменился мгновенно. Как будто мы пересекли невидимую поверхность воды.       Шум города остался позади. Перед нами был дом — неприметный, скрытый, словно его никогда и не существовало.       Дверь открылась почти сразу.       На пороге стояла Тамаё. Рядом — Юширо, напряжённый, настороженный, с готовностью закрыть её собой.       — Вы всё-таки пришли, — сказала она после короткой паузы.       Господин улыбнулся.       — Как и обещал.       Я сделал шаг вперёд, помогая двигаться дальше.       Ночь только начиналась.       Оказавшись в комнате, демоница в первую очередь гостеприимно подала чай. Они сидели друг перед другом, а за их спинами был я и Юширо       — Признаться, я представляла вас другим, — слегка смущённо говорит она.       Господин тихо хмыкает, делая глоток.       — Правда? — уточняет он, глядя на нее. — Каким же?       Тамаё несколько секунд внимательно рассматривает его, отмечая все разрушенные ожидания.       — Я представляла себе человека, замученного несправедливой судьбой, на грани отчаяния, — она склоняет голову, уголок губ чуть дрогнул. — Но передо мной полный жизнью человек, в котором нет и грамма печали.       Господин тихо смеётся. Впервые, кажется.       — А вы точно такая, какой я себе представлял.       Юширо сзади чуть напрягается.       — Демон, в котором печаль глубже, чем в самом глубоком озере на свете, — его лицо становится чуть серьезнее. — Демон, в котором человеческого больше, чем во многих людях.       Юширо выдыхает, но взгляд остаётся напряжённым. Тамаё смущённо улыбается.       — Вы слишком добры, я совершила немало ужасного на своём веку.       Господин хмыкает, словно сказанное является величайшей глупостью.       — Не больше ужасного, чем мои дальние предки, — чуть тише отвечает он. — Прошлое формирует вас, даже если вы этого не замечаете. Кто знает, кем бы вы стали без него.       Демонша на мгновение замирает. Её пальцы едва заметно начинают дрожать, когда она сжимает край одежды.       — Для своего возраста вы очень мудры, Кагая-сама.       Господин чуть кривится, поднимая руку.       — Просто Кагая.       Тамаё учтиво склоняет голову.       — Тогда я просто Тамаё.       Господин повторяет её жест.              Демонша чуть нервно ёрзает, после чего кладёт руки на колени. Юширо за ней внезапно отводит глаза в сторону. Странно.       — Скажи мне, Кагая… Почему я прожила сотни лет, видела, как сменяются поколения людей и истребителей, но всё равно не чувствую себя живой? Почему в человеке, которому осталось жить совсем ничего, жизни больше, чем во мне?       Господин не отвечает сразу. Его пальцы медленно сжимаются на рукаве кимоно, будто он ищет опору.       — Жизнь не измеряется количеством прожитых лет, — говорит он ровно. — Важно то, что было в конце. Кем будут тебя помнить, когда ты уйдёшь.       Молчу. Почему-то этот ответ отозвался внутри эхом.       Демонша кивает, принимая ответ.       — Знаете, Кагая, я ненавижу жертвы, принесенные без согласия, — продолжает она. — Музан делает именно это. Большинство демонов не давало согласие жить под его указом. Я хочу убить его, чтобы освободить всех несчастных.       Господин качает головой.       — Самая страшная жертва — принесенная добровольно.       Слова повисают в воздухе. Даже дом будто затаил дыхание. Юширо кажется более напряжённым, чем раньше.       — Но ещё страшнее та, от которой отказываются в последний момент.       Слова бьют по мне больнее, чем должны. Словно он говорит обо мне. Невольно сжимаю пальцы.       — Я…       Юширо вскакивает. Закрывает Тамаё собой, по его лбу стекает пот. Я чувствую это мгновенно. Не звук — давление. Будто воздух стал тяжелее.       — КТО ЗДЕСЬ?! — его голос излишне громкий и резкий. Почти сорвавшийся.       Лезвие уже обнажено. Закрываю господина собой, направляя лезвие в стену. Чувствую опасность снаружи. Тело реагирует раньше мысли — мышцы напрягаются сами.       Господин сидит неподвижно, спокойно делая глоток чая.       Тишина становится неправильной. Даже Юширо замирает, будто что-то придавило его к полу.       Воздух рассекается.       Стена дома разрушается идеальным срезом. Пыль оседает несколько секунд, открывая обзор наружу.       Мужчина. Его присутствие ломает пространство. Длинные чёрные волосы с красными кончиками.       Он поднимает взгляд на второй этаж. Воздух сжал грудь. Шесть глаз, как зеркала смерти, встретились с моими.       — Предательница.       Он переводит взгляд за мою спину.       — Убуяшики.       Пауза. Его глаза изучают господина с неподдельной злобой.       — Я уже видел, как лидеры корпуса умирают от моего меча.       Юширо тяжело дышит. Шумно. Ему страшно. Тамаё сглатывает ком.       — Волк, — его пальцы дрожат, когда он сжимает чашку. — Беги. Бери Тамаё и мальчика и беги. Это приказ.       Приказ? Он означает его гибель. Господин. Погибнет. Снова. По моей вине.       — Нет, — резко отрезаю я. — Я отказываюсь.       Я знаю, что именно теряю, произнося это.       — Вот как…       Он с трудом поднимается, опираясь на моё плечо.       — Ты не выполняешь приказы господина? — его голос становится жёстче.              Молчу. Лишь сильнее сжимаю рукоять меча.       Кагая-сама выдыхает. Шумно. Почти отчаянно.       — Госпожа Тамаё, Юширо, — обращаюсь я не поворачиваясь. — Доверяю господина вам.       Получаю кивок от демонов. Они тут же исчезают.       Луна склоняет голову.       — Ты правда думаешь, что сможешь помешать мне найти их? — без эмоций спрашивает он.       Спрыгиваю, оказываясь в десяти метрах от него.       — Ты не пройдёшь дальше, пока я жив.