Часть 3. Серость (Депрессия)

      Серость неба кажется бесконечной. Серость жизни — тоже. Я сижу на полу в своей комнате, похожей скорее на гроб, чем на жилище. Так мне кажется. Четыре стены в большой многоэтажке, за стеной - сосед, орущий пьяные песни под гитару, он регулярно курит мерзкие сигареты. Я смотрю на свои руки. Они кажутся чужими, бледными. Уникальными их делают шрамы от случайных ударов или царапок кошки. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Что этот мир — лишь сон, кошмар, из которого я никак не могу проснуться. Что все люди— лишь декорации, созданные моим больным воображением. Когда-то открою глаза и окажусь совсем не здесь, совсем в другом месте.       В умных книжках написано, что это - дереализация. Когда всё кажется нереальным, ты не понимаешь, кто ты, что ты и где ты. Кто ты - это деперсонализация.       На двери шкафа приклеена на скотч моя детская фотка. Жаль, пришлось убить ту девочку. Наверное, она считает, что я стала жить в разы хуже и абсолютно неправильно. Впрочем, на фотке мне пять, а что понимают люди в пять лет? Ничего. Это всё глупости, на самом деле дети в разы умнее взрослых, а взрослые рожают детей, чтобы понять что-то и вспомнить.       Я смотрю на неё, на ту, пятилетнюю, и чувствую лишь холодное безразличие. Что она могла знать о жизни? Кажется, родители активно мне рассказывали уже в пять про то, что не все люди хорошие. Класс, я узнала, что живу среди мудаков в тринадцать. Ни капли честности и плевать всем на твой ум и на тебя. Единицы способны заинтересоваться просто так тобой, а не из-за чего-то. Родители - это исключение из правил.       Мы живем в ненормальном мире. Взрослым плевать на детей и их проблемы. Всем плевать друг на друга, все стали отвратительно независимыми, хотя по факту зависят друг от друга каждый день.       Что делать, чтобы хоть что-то почувствовать ещё? Если нет ничего, кроме бесконечной серости неба? Я солнце видела только из окна, но совсем не чувствовала его на коже, оно меня не грело и не радовало. Совсем.       Я села в ванной в ночи, на дне была вода. Душ падал на спину, будто дождь. Пытался смыть печаль, но лишь усиливал её, проникая под кожу, в самые кости, где уже давно поселилась промозглая тоска и серость. Лезвия для бритвы нигде не продавались отдельно. Возможно, мне везло и я их не находила и не видела. Возможно, что-то пыталось меня остановить. Но бритвы всегда продавались-то. Я с остервенением тупым ножом разрезала синий пластик. Ничего острого не нашла, заточить нечем. Спустя минут пять тонкое серебряное лезвие было достано из типичной синей пластмассы. Первый порез был тонкий, едва различимый. Второй был поглубже, кровь потекла по коленке вниз. Резать руки — слишком банально, о таком могут узнать люди, закатаешь нечаянно рукав и будут вопросы, а лишних разговоров не хочется.       Как же хорошо. В ноге появилась жгучая пульсация, а я словила кайф и прикрыла глаза от удовольствия. Хочется вставить лезвие глубже. Наверное, было бы совсем замечательно, если бы я была совсем одна в квартире. Тогда отыскала бы тот старый портсигар с Беломорканалом и впервые бы закурила, а после потушила бы окурок об собственную кожу.       Может, тогда почувствовала бы хоть что-то.       Боль быстро растворилась и осталась лишь тонкая красная полоса. Плохо. Может, сделать ещё одну линию?       Но что-то меня останавливает. Что-то… слабое, едва заметное. Может быть, это остаток надежды. Может быть, это страх перед неизвестностью. Может быть, это… совесть. Какие у меня грехи? Я не убивала, не крала, не лгала… по крайней мере, не так, как другие. Да и где-то внутри есть понимание, что лучше не станет, если я буду резать собственную кожу на ноге. Секунда радости того не стоит.       На следующий день ничего не произошло. И на другой тоже. Так продолжалось долго, даже очень. Пока не появился он.       Его звали Леша. Копия моего отца. На выходе из занятий придержал дверь. Я улыбнулась, проходя вперёд. Тихо бросила «спасибо». Обычно все ждали, когда стоящая впереди девочка сама откроет дверь. Другим мужчинам в моей жизни и в голову не приходило помочь девочке просто потому что девочка по определению слабее. Пусть толкает тяжеленную дверь. И ладно, если бы она была из пластика, но дверь из дерева. Поэтому когда Алексей открыл передо мною дверцу, я автоматически записала парня в список вежливых людей. Мелочь, а приятно.       В ноябре я подсела к нему на занятии. Была открыта форточка, из который дул морозный ветер.       — Тебе не холодно? Может закрыть окно? — спросил он, а я не поверила, что кому-то не плевать. Что есть люди, которые замечают поеживания от холода других. Которые просто так могут помочь. Леша с Луны свалился на меня, не иначе.       В очередной вторник занятие задерживали. Было на удивление солнечно и тепло. В университетском корпусе был небольшой закоулок с большим цветком в углу и партой посередине со скамьей. Я подошла туда и увидела, как Леша сидел и делал домашнюю работу с учебником. У меня с собой одна тетрадочка и фотка упражнений в телефоне. Немного стыдно доставать, но всё-таки.       — Тоже делаешь уроки, да?       Он первый заговорил. Со мной. Мы не общались нормально примерно никогда до этого. Всё общение строилось на забытых пропусках, дверях и приветствиях. Леша с кем-то другим здоровался вообще? Я не знала. Я подняла голову и уставилась на него. Это невыносимо. Я не могу закрываться в ванной с лезвиями и сидеть с кислым лицом как минимум из-за него. Из-за этих дурацких растрепанных волос, легкой улыбки и родинки на щеке. Леша смотрел мне в глаза и стучал пальцами по столу.       — Да, русский язык. У нас учительница сломала ногу, и мы почти не готовимся к экзаменам. Понятия не имею, что делать с сочинением. Мы их не пишем вовсе.       — А нас наоборот заставляют постоянно их писать. Уже надоела эта учительница. Мучительница какая-то.       Он так красиво улыбался и опускал взгляд. Я тоже улыбнулась, в этот раз не сдержавшись. Нельзя. Нам нельзя забивать голову влюбленностью, только вот я едва соображаю, что написано в задании. Я уже влюбилась и не могу вспомнить, когда именно и из-за чего. Надо влюбляться из-за чего-то, а я влюбилась просто так. Дурочка.       Леша встал и прошёл в коридор. Я выдохнула, оставшись наедине. Преподавательница пришла и оповестила, что впустит всех, когда принесет ключ. Я тоже вышла в коридор. Встала рядом с ним, не желая уходить дальше.       — Если хочешь, могу посоветовать учебник. Сфоткаешь и найдёшь в интернете или книжном. Хороший подготовительный материал. Ты же наверняка переживаешь за экзамены.       Нельзя так делать. Ты едва знаешь меня, а проявляешь внимание и некую заботу. Остальным плевать, почему не плевать тебе? Почему тебя вообще беспокоит, переживаю ли я?       — Давай. У нас когда проверяли сочинение в начале года, учительница воспринимала только те работы, которые отображали её мысли. Ничего другого она читать не желала.       — Аналогично. Глупо, правда?       Глупо то, что ты коснулся пальцем моей ладони и не отвел взгляда.       — Ты не переживай, экзамены не самое важное в жизни.       После занятия он подождал меня и провел до остановки трамвая. Леша узнал, где я живу, где учусь и выдавил единственную фразу.       — Это другой конец города от меня.       Я не сразу поняла, к чему это было сказано. Это был первый и последний раз, когда мы поговорили по-настоящему.       Леша никогда не узнает, что нравился мне. Что эта странная симпатия вырывала меня из депрессии. Что я обожала вторники восемь лет назад и за долгое время улыбалась в течении года только во вторники. Спасибо ему, конечно. Пришёл, сам не зная помог и навсегда исчез.       Кстати, у шрамов есть свойство рассасываться. Как на коже, так и где-то в глубине, что называется душой.