Матери и отцы - ч.1

6

2 июня 2026 года Это утро для Клэя и Казарины выдалось на удивление паршивым. Коридоры лаборатории, обычно тихие и пустые в этот час, гулко отзывались их шагами. Они шли рядом, прямиком к директорскому кабинету, и было ясно — встреча обещает быть нелёгкой. Клэй примерно догадывался, зачем их вызвали, и внутренне готовился к выговору. Его походка была быстрой, но неуверенной, словно он старался шагом обогнать собственное беспокойство. Слева, отстукивая каблуками по кафелю, шла Казарина — в привычном бледно-розовом халате, с небрежно собранными прямо на ходу длинными светлыми волосами. Их разбудили ни свет ни заря, и настроение у неё было соответствующее. — Зачем нас позвали, профессор?! — с недовольством бросила она, поправляя волосы. — Только не говорите, что это из-за вчерашнего эксперимента… Чёрт, знала же, что не нужно уходить! — Скорее всего, вы правы, — вздохнул Клэй. — В том, что нужно остаться? Да, права! И ещё как! — продолжала она сердиться, чуть повысив голос. — В том, что это из-за эксперимента, — спокойно поправил он, пряча руки в карманы халата и нервно перебирая пальцами. — Но ничего страшного не случится, гарантирую. — Ничего страшного?! — вспыхнула Казарина, но тут мимо прошли коллеги, и она поспешно сбавила тон. — Нас не уволят только потому, что… — она бросила быстрый взгляд по сторонам и пробормотала, сжав губы: — Потому что мы единственные, кто знает о машине времени. Другим он эту работу не доверит. Но теперь и нам не доверяет, господи… Клэй с трудом удержался, чтобы не рассказать правду. Желание выговориться было огромным, но он понимал — стоит ей узнать о том, что его дети вместе с ещё четырьмя подростками едва не отправились в будущее, и последствия будут непредсказуемыми. Он слишком хорошо знал Казарину: доверял, но рисковать — не мог. Они остановились у двери в кабинет. Несколько секунд стояли молча, собираясь с духом. Казарина металась между злостью и тревогой, а может, чувствовала и то, и другое сразу. Она сверкнула глазами на Клэя, буквально вынуждая его открыть дверь. Тот подчинился: аккуратно толкнул створку и вошёл первым — даже не постучав и не пропустив даму. В кабинет щедро лился утренний свет. Директор сидел за массивным столом, скрестив руки на груди. Его молчаливая поза, прямой взгляд и нарочитое спокойствие сразу показались Казарине дурным знаком. Учёные остановились перед столом. Казарина держала лицо прямо, но глаза упрямо отвела в сторону, а Клэй стоял в позе смиренного ученика, руки за спиной, и пытался изобразить спокойствие. — Как думаете, чем мы занимаемся с ускорителем частиц? — внезапно заговорил Зеногелд. Его голос, басистый и подозрительно ровный, звенел в тишине. — Есть у кого идеи? Казарина? — Создаём машину времени, — выдохнула она, так и не решившись встретиться с ним взглядом. — А создание машины времени — дело какое, профессор? — Опасное? — осторожно вставил Клэй. — Ещё варианты. — Незаконное… — пробормотала Казарина. — Незаконное, правильно. Скрытное, — подтвердил Зеногелд и вдруг с силой ударил кулаком по столу. Карандаши и ручки подлетели вверх и со звоном рассыпались по столешнице. — Так какого чёрта вы запускаете ускоритель при посторонних?! Казарина вздрогнула, дыхание перехватило. Она обхватила себя руками, словно ища защиты. Клэй почувствовал, как сердце сбилось с ритма и внутри всё сжалось. — Они всё равно ничего не поняли, директор, — попытался оправдаться он. — Детектор находится наверху, снизу ничего не видно… — Молчать! — рявкнул Зеногелд. Его крик прокатился по комнате, как удар грома. — Мы работали над машиной девять лет не для того, чтобы её обнаружили из-за вашего желания выпендриться перед детишками! Что, Клэй, захотели показать детям, какой у них умный папочка и где он работает? Ваши дети уже взрослые и понимают, что отец здесь не дурью мается, оставив их на произвол, а работает! — Согласен… — пробормотал Клэй, опустив голову. — А вы, госпожа профессор?! — Зеногелд резко перевёл взгляд на Казарину. Его густые серые брови сошлись к переносице. — Почему не остановили Клэя? Или вам плевать, чем мы тут занимаемся?! — Я… я… — запнулась она, лихорадочно соображая: стоит ли говорить про Кита, который выгнал её наверх? Если директор узнает, плохо будет и ей, и мальчику. Она уже раскрыла рот, но Клэй решительно вмешался: — Я сам отправил её наверх. Попросил сходить за мороженым. Она не знала, что будет запуск. Она не виновата. — Как мило… — протянул Зеногелд с издёвкой. Казарина посмотрела на Клэя с благодарностью, а директор лишь хмыкнул. — Наверное, гордитесь собой? Стоите тут, защищаете даму, когда на кону всё наше дело! Ведь именно это сейчас и важно, а не то, что нас могли рассекретить! На фоне седых волос лицо Зеногелда горело от злости, и это выглядело почти зловещим. Некоторое время он молча собирал обратно рассыпавшиеся ручки и карандаши, затем встал, подошёл к окну, всмотрелся в солнечный свет и вернулся на место. — Почему охранника не было на посту? — спросил он уже спокойнее. — Не знаю, — тихо ответил Клэй. — Почему вы запустили ускоритель без хроно-частиц, профессор? — Зеногелд перевёл взгляд на него. — Я не знал, что она вставлена, директор, — растерянно пробормотал Клэй. — Пфм… — хмыкнул Зеногелд. — Благодаря вашим блестящим действиям бакуганы исчезли. Город недосчитается бюджета. Но плевать. Деньги нужны были раньше, пока машина не работала. Теперь мы знаем одно: без хроно-батарейки не обойтись. Что с ней, Казарина? — С ней всё… — начал было Клэй. — Я спросил Казарину, — жёстко перебил его директор. — Не надо её защищать, она не ваша жена и не дочь. Когда спрошу вас — тогда и ответите! Казарина сглотнула и заговорила: — Заряда хватит ещё на один запуск, не более. И, похоже, перемещения во времени возможны только благодаря этим частицам. Позвольте заметить: нам нужно создать свои, а не тратить батарею попусту. — Вот этим и займётесь, — холодно бросил Зеногелд. — Свободны! — Как скажете… — пробормотал Клэй и поспешил выйти, теперь уже пропустив Казарину вперёд. В коридоре оба облегчённо выдохнули. Казарина чувствовала, как трясутся руки, как тяжело дышать. Внутри она всё это время стояла неподвижно, словно застывшая, а теперь смогла хоть немного расслабиться. — Спасибо, что прикрыли меня, Клэй, — сказала она с дрожью в голосе, обмахивая лицо ладонями. — Если бы не вы… Он бы сорвался на меня, я бы начала грубить в ответ — и тогда увольнение было бы неминуемо. — Вы же говорили… — Знаю, что говорила, — перебила она. — Ему хватит и одного из нас, чтобы снять с себя злость. Уволит — и даже не заметит. — Она презрительно фыркнула. — Ему плевать на нас как на людей. Ещё раз спасибо. — Не берите в голову, — мягко ответил Клэй. Ему было приятно слышать её благодарность, но на самом деле он прикрыл её ради детей. И всё же, когда увидел её улыбку — пусть даже усталую и нервную — в груди что-то дрогнуло. Может, эта маленькая ложь обернулась к лучшему не только для них, но и для него самого. Проходили недели безудержных тестов и бесконечных экспериментов в подземных лабораториях. Хроно-частиц, как выяснилось, осталось лишь на один запуск. Но пока что никто не спешил расходовать этот запас. Клэй и Казарина работали в паре, бросая все силы на исследования, хотя энтузиазма уже давно не испытывали. Всё больше это походило на тяжёлую повинность, нежели на увлекательное открытие. Но работа была работой, и приказа они нарушить не могли. Зато другое в их жизни начало меняться. Вначале Казарина относилась к Клэю уважительно, но холодно — сухие слова, чёткие отчёты, ни капли тепла. А потом, день за днём, словно неведомая сила меняла её отношение. Она становилась мягче, приветливее, внимательнее. Сначала это были мелкие жесты — улыбка на пустом месте, случайная фраза в коридоре. Потом — желание задержаться рядом дольше, чем требовала работа. Клэй точно не знал, что послужило причиной. Скорее всего, их двухмесячное совместное пребывание под землёй. Полная изоляция от внешнего мира. По контракту они не могли ходить домой, не имели права выходить в интернет на личных телефонах, никаких социальных сетей, никаких звонков. Только работа и тишина комплекса. Однако условия были вполне человеческие. Днём — подземные лаборатории. Ночью — спальни наверху, в северной части здания, для тех, кому домой слишком далеко. Комплекс находился почти на окраине города, и дорога у некоторых занимала бы больше пяти километров. Для таких — уютные маленькие комнатки. У каждой спальни был свой характер. В углу — аккуратная кровать, напротив — телевизор на стене, рядом — металлический письменный столик, у стены — торшер с тёплой жёлтой лампой, отбрасывающей мягкий свет на стены. На подоконнике в каждой комнате стоял цветок. Казарине достался колючий кактус, Клэю — растение с длинным гибким стеблем и широкими листьями, которые лениво свисали под собственным весом. Коридор, в который выходили эти спальни, был длинным и всегда пахнул свежим деревом и едва уловимым озоном от вентиляции. В конце коридора находилось огромное окно, залитое солнечным светом. Но сами комнаты были почти всегда в полутьме: утром лучи заглядывали в правые спальни, вечером — в левые, и то совсем ненадолго. Единственным неудобством было то, что туалет и душ находились в начале коридора, общие для всех. В сущности, это было обычное общежитие. А в таких местах, как известно, сблизиться не получается лишь у самых упорных. Со временем они всё больше разговаривали в свободное от работы время. Сначала осторожно, затем с настоящим интересом. Клэй узнавал о ней то, чего не смог бы прочесть ни в одном досье. Казарина рассказывала, как училась в школе: до седьмого класса только на отлично, потом пошли первые четвёрки, а в девятом уже и тройки, и всё благодаря её брату, который внушал Казарине, что лучше веселиться, чем тратить время на учёбу. В какой-то момент стало не до учёбы: друзья, болтовня, сигареты за школой, выпивка, смех. Девчонка, которая могла бы блистать, постепенно теряла себя. Парни перестали видеть в ней девушку, относились как к «своему братану». Это её злило, но привычки оказались сильнее. Затем она поступила в технический университет. Экзамены сыпались один за другим. На некоторые она даже не приходила. Родители были в ярости. Мать не переставала пилить, твердить про будущее, про ответственность, про потраченные деньги. Но всё было тщетно. Поворот настал лишь после окончания университета, когда реальность ударила по-настоящему. Она оказалась ни с чем. Без знаний, без профессии, без поддержки родителей, которые окончательно перестали верить. Без пары, без опоры. Абсолютно одна. — Я тогда поняла, — рассказывала она Клэю, стоя у окна коридора, глядя в темноту, — что никто меня больше не вытянет. Только я сама. В двадцать пять она решила взять себя в руки. Позанимала денег у старых приятелей, перебивалась случайными работами — уборщица, кассирша, продавец. Вечерами сидела дома, в съёмной квартире, и училась. Училась до головной боли, до слёз. Злость и обида стали топливом. Пять лет такого упрямства — и знаний у неё стало больше, чем у половины преподавателей того самого университета, в который она когда-то не поступила. И только тогда, почти к тридцати, её приняли в научный комплекс. Там она наконец почувствовала, что способна. Но молодость уже не вернуть. — Вот такая у меня была жизнь, профессор, — с горечью сказала Казарина, стоя рядом с Клэем ночью у окна, сквозь которое было видно пустой газон двора. — Если бы слушалась родителей, сейчас жила бы с любящим мужем, с детьми. А не была заперта здесь с вами. Без обид, надеюсь. Клэй усмехнулся, пытаясь разрядить мрак в её голосе. — Вы так говорите, будто старуха. А вам всего сорок три. Жизнь только начинается. — Спасибо, — горько улыбнулась она. — Но вы же сами понимаете. Время не вернуть. Особенно когда рядом, под самым носом, стоит машина времени. Каждый день я думаю: а что, если вернуться? Сказать себе, как надо жить. Но даже думать об этом больно. Клэй вздохнул. — Я понимаю, — тихо ответил он. — Иногда вспоминаю свою бывшую жену. Мы жили нормально, несколько лет вместе. Потом родился Кит… и именно в этот момент она ушла. Поставила перед фактом. На следующий день её уже не было. Может, я был плохим мужем. Хотел бы вернуться и спросить. Может, смог бы исправить. Повисла долгая тишина. Коридор был почти тёмным, только слабый свет фонарей пробивался через окно и золотил их лица, оставляя вокруг глубокие тени. — Профессор… — тихо позвала Казарина. — Да? Она повернулась к нему. В её глазах, отражавших тусклый свет, стояло что-то отчаянное и хрупкое. — Обнимите меня. Клэй удивился, даже нахмурился. — Думаете, это уместно? Она шагнула чуть ближе. — Я знаю, у нас были разногласия, — быстро сказала она. — Я недолюбливала вас из-за того, что Зеногелд сделал главным именно вас, а не меня, практически с вами не общалась... Но давайте хотя бы на минуту забудем об этом. Если позволите. — Но… — Мне одиноко, Клэй, — её голос дрогнул. — Как и вам. Я же вижу. Зачем притворяться? Мы взрослые люди, нам не нужно играть роли. Просто обнимите. Я больше ни о чём не прошу. В её интонации было что-то смертельно честное. Словно она говорила последние слова в жизни. Клэй помедлил. А потом медленно поднял руки. Казарина, едва не всхлипнув, шагнула в его объятия. Осторожно, как будто боялась его сломать, прижалась к нему. Её плечи дрожали, дыхание сбивалось. Он обнял её, и в ту же секунду ощутил чувство, которое давно забыл. Тепло, заботу, ответственность. Но не отцовскую — совсем иную. Мужскую. Она закрыла глаза, положила голову ему на плечо и замерла, позволяя себе то, чего не позволяла долгие годы. Никакой игры, никакой показухи — только тишина, дыхание и это странное, настоящее ощущение. Коридор вновь стал безмолвным. Двое учёных, два одиночества, нашли друг друга хотя бы на мгновение. Прошла ещё пара недель. За это время Гилл, молодой физик, работающий в верхних лабораториях, всё чаще погружался в размышления о поручении, которое ему передали агенты. Вроде бы он исправно собирал показания с приборов, записывал результаты и сверял их с графиками, но мысли то и дело уносили его далеко за пределы белых стерильных стен. Ему грезилось, как однажды он станет свободным агентом — не рядовым сотрудником, затерянным среди бесчисленных коллег, а человеком, способным колесить по миру, открывать новое и принимать решения сам. Однако каждый раз, когда он представлял себе, как заходит в кабинет директора и просится работать внизу, рядом с ускорителем, сердце сжималось, а горло пересыхало. Директор славился криками и тяжёлым нравом, и Гилл ясно видел в воображении, как его унижают и выгоняют вон за подобную дерзость. Из-за этих страхов он снова и снова откладывал разговор «на завтра». Мысли спутались, плечи сжались, и в какой-то момент он неловко уронил многофункциональную линейку за стол. Достать её оттуда было невозможно без усилий, а потому он тяжело вздохнул. — Сходи на склад, — раздался рядом голос плотного, слегка лысеющего мужчины, проработавшего здесь уже не один десяток лет. — Там линейки лежат. На третьем ряду… снизу вроде. Давай, быстрее, парень! Гилл не стал спорить и покорно отправился выполнять поручение. Коридоры были пустынны и гулки, лишь изредка ему встречались учёные — старше лет на десять, а то и больше. Каждый раз Гилл неловко бурчал «здрасьте», чувствуя, что выглядит чужаком в этом мире уверенных, взрослых людей. Его природная зажатость делала встречу с каждым таким человеком настоящим испытанием. Склад находился совсем недалеко от лифта, ведущего под землю. Дойдя до серой металлической двери с небольшим окошком, Гилл заглянул внутрь. Света там не было — лишь тусклая лампа в дальнем углу разгоняла темноту. Для него это было даже к лучшему: никого, никакого внимания, можно быстро найти линейку и вернуться. Он тихо открыл дверь и столь же осторожно прикрыл её за собой. Как всегда, действовал так, будто боялся привлечь лишний шум — словно кто-то обязательно обернётся, заметит и осудит его за малейшее движение. Внутри пахло пылью, металлом и чем-то едва химическим. Пространство склада простиралось длинными рядами: шесть высоких стеллажей, по три яруса каждый. На полках было буквально всё: от коробок с халатами и перчатками до бесчисленных баночек с растворами и деталей для оборудования. Некоторые коробки были раскрыты, и оттуда торчали завернутые в пупырчатую плёнку колбы, мерные стаканы, приборы. Идя по правому ряду, Гилл ощущал себя так, словно попал в своеобразную «выручай-комнату» — здесь можно было найти любую вещь, о которой только задумаешься. По привычке он ступал на носках, радуясь, что в темноте этого никто не увидит. Но вдруг тишину нарушили странные звуки — влажные, чмокающие, слишком интимные для этого места. У него внутри всё оборвалось. Дыхание стало сбивчивым: разум понимал, что это может значить, и всё же неведомое любопытство заставило его идти дальше, на цыпочках, будто нарочно. Достигнув конца стеллажей, он осторожно выглянул вбок — и увидел их. Мужчина стоял спиной, а к нему прижималась женщина, тонувшая в поцелуях так, будто мир вокруг перестал существовать. Гилл застыл. Мысли вылетели из головы, линейка больше не имела никакого значения. Но женщина заметила его взгляд через плечо мужчины. — Кто здесь?! — резко крикнула она, отстраняясь. Её кавалер вздрогнул. — Эй! Выходи! Гилл попытался сбежать, но халат зацепился за угол стеллажа. С грохотом он рухнул на пол, тихо ойкая. Женщина бросилась к лампе и направила её свет прямо на него. Гилл лежал красный, как мак, на холодном полу, напоминая выброшенную на берег рыбу. — Ты за нами следил?! Отвечай! — рявкнула она. Теперь он узнал её. Это была Казарина. А рядом — Клэй. — Нет-нет-нет… — замямлил Гилл, отчаянно дёргая халат. — Мне сказали сходить за линейкой, и всё! Честно! Казарина, раздражённая и злая, дёрнула его за рукав, разодрав ткань, но освободив. — Ты кто такой? — спросил Клэй, протянул руку и помог подняться. — Новенький? — Два месяца работаю, — промямлил Гилл. — Кем? — Физиком-экспериментатором. — А что свет не включил, когда зашёл? — Не знаю… думал, здесь пусто. Да и… люблю темноту, — пробормотал он, дрожа от стыда. — Простите, я не знал, что вы тут… вместе. — Ха! Мы?! — воскликнула Казарина, будто оправдываясь, но её слова звучали фальшиво. — У профессора был комар на шее, я его убрала. Можете сказать спасибо. Клэй молчал, глядя на неё с тяжёлым выражением. Тогда она демонстративно поцеловала его в щёку: — Да, мы теперь вместе! Вот так вот. Иди, рассказывай, если хочешь. Я уже не школьница, чтобы оправдываться. — Я и не собирался… — виновато выдохнул Гилл. — Ну, естественно, — усмехнулась она. — Ты ведь не хочешь, чтобы все знали, как ты подглядывал. Правда? Или не правда? — Правда, — тихо ответил он. — Вот и хорошо. Ладно, Клэй, я закажу обед. Ты присоединишься? — уже мягко сказала Казарина и, бросив Гиллу последний злобный взгляд, вышла. — Бери, что нужно, и выходи, я дверь закрою, — сказал Клэй и добавил, уходя: — Я подожду снаружи. Склад снова наполнился тишиной. В груди Гилла бушевал ураган. «Дурак! Зачем полез подглядывать? Взял бы линейки и вышел…» Да, линейки. Пора взять их и уйти подальше, и желательно не встречаться взглядом с ними обоими. Гилла радовало лишь одно — по крайней мере они работают внизу, а значит с ними почти не встретишься. Хорошая новость. Гилл отряхнул свой халат, тяжело вздохнул, и принялся осматривать стеллажи, вскоре найдя линейки в одном из пластиковых белых ящичков. Занимаясь линейками его внимание привлекла картонная коробка на самом верху, в конце крайнего стеллажа, прямо около лампы. Она выглядела слишком одинокой и старой, для этого склада, стоявши на расстоянии от других предметов. Гилл решил заглянуть и в коробку и узнать, что там может лежать. Он осторожно ступил ногой на средний ярус стеллажа, держась за металлический каркас, подтянулся и встал второй ногой. Коробка оказалась прямо перед его носом. Она была вся в пыли, каких то каплях и тёмных пятнах и выглядела так, будто простояла тут с момента открытия комплекса. Стараясь не упасть он заглянул на левую сторону коробки, освещённую лампой и увидел на ней написанную маркером старую надпись — 1993-й год. Держась одной рукой за полку, другой он ухватился пальцами за угол коробки и попытался её стащить вниз, но она оказалась довольно тяжёлой. Внутри словно было что-то металлическое, может какой лабораторный прибор, которому так и не нашли применения. Любопытство овладело им полностью. Но пытаясь залезть на самый верх, чтобы проверить содержимое, справа у входа послышался торопливый голос Клэй, который спрашивал, нашёл ли Гилл, что искал. Ему пришлось слезть вниз и пока забыть об этой коробке. В коридоре свет был ослепительно ярким. Клэй заметил порванный рукав Гилла. — Попроси профессора Собек зашить, она не откажет, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Знаешь, где она работает? — В южном корпусе? — Верно. Скажи, что я отправил. Клэй уже собирался уйти, когда Гилл нерешительно его окликнул: — Простите, профессор… можно спросить? — Конечно. — Я бы хотел работать внизу. С ускорителем. Есть ли шанс, что меня туда возьмут? Клэй удивлённо приподнял брови. Потом пожал плечами и ответил беззаботно: — Если проявишь себя и докажешь, что тебе можно доверять. — Доверять? — Ускоритель — самое ценное, что у нас есть. Чтобы работать там, нужно быть ответственным, трудолюбивым и умным. Сперва покажи себя здесь, а через пару лет, может, и возьмут. — Спасибо, — тихо сказал Гилл. — Не за что, — улыбнулся Клэй и ушёл по коридору. Гилл остался один. Линейки были в руках, а в голове — сотни мыслей. Среди них в памяти горела и та коробка с надписью «1993».

***

Постепенно лето стало сходить на нет, и город всё ближе подступал к осени — самой романтичной поре года, когда тёплый воздух ещё не хочет уступать место холодам, но в нём уже чувствуется дыхание грядущей прохлады. Клэй и Казарина всё чаще оказывались рядом: то болтая у друг друга в спальнях, то сидя в тишине, а иной раз — запирая двери на ключ... Иногда они включали телевизор и вместе смотрели репортажи, где власти бодро вещали о новом рекорде: их город официально признан самым быстрорастущим за последние пятьдесят лет — и это не только в пределах страны, но и во всём мире! На этой волне успеха предложили возвести грандиозный небоскрёб в самом центре — неподалёку от главного отеля. Оттуда должен был открываться захватывающий дух вид на город, леса и восточное море. Все понимали: это здание строили не ради удобства жителей, а исключительно ради туризма. Но власти предпочитали обходить этот факт молчанием. После исчезновения бакуганов бюджеты требовали подпитки, а значит — небоскрёб с панорамными ресторанами и дорогими апартаментами был самым логичным решением. Турнирные организаторы быстро сделали проект частью собственного бренда: рекламодатели выстраивались в очередь, платя огромные деньги за возможность примазаться к сияющему символу. Конечно, ради стройки пожертвовали целым кварталом старых домов. Людей, что жили там поколениями, переселили в новые квартиры в отдалённых районах — без особого интереса к их протестам. Место очистили, и машины с рёвом начали рыть землю. Но за красивыми фасадами скрывался ещё один мотив: город должен был утереть нос Ганделии. Там, за рекой, всё больше росло недовольство. Многие ганделианцы открыто говорили: отдать город было ошибкой. Их собственные кварталы застопорились в развитии, а Нифия, напротив, только цвела. Напряжение росло. И оно выплеснулось наружу. Сначала — митинги нифианцев, которые не желали видеть небоскрёб на месте старого района. Потом — шумные крики ганделианцев, подходивших к стройке и требовавших остановить «несправедливость», лишь бы Астория не стала ещё успешней. Но толку было мало: их протесты лишь злили местных, терпение которых стремительно заканчивалось. 24 августа митинг превратился в открытую драку. Толпа у стройки разделилась надвое: крики, удары, кто-то бросался кулаками, прогоняя пришлых. Ганделианцы выкрикивали оскорбления, а в ответ им напоминали, что половина Астории — это их же люди, когда-то оставшиеся по эту сторону и ставшие «нифианцами». Полиция с трудом разнимала стороны, а по телевизору всё свели к формулировке: «ситуация под контролем». — Какой ужас… — пробормотал Клэй, сидя на кровати в комнате Казарины и свесив ноги вниз. В его голосе звучала горечь. — Если бы я не согласился на создание машины времени… карты бы не упали, ганделианцы не пришли бы в наш город… и всё было бы спокойно. А теперь… всё снова, как тридцать лет назад… — Ты не виноват, Клэй, — твёрдо ответила Казарина, сжимая в руках пульт. — Виноваты эти обезьяны из Ганделии, которые никак не уберутся отсюда! — Обезьяны? — приподнял он бровь. — Ну… а как ещё их называть? — замялась она и быстро нашла слова. — Карт и бакуганов давно нет, а они всё мечутся по городу, ждут какого-то «священного дождя», который будто бы их спасёт. Кретины… Клэй горько улыбнулся. — Было бы проще, если бы мы признались, что всё это — из-за нас, — он наклонился вперёд, уткнув взгляд в собственные ладони. — Понимаю, что это глупая идея… — Глупая — это ещё мягко сказано, — резко отрезала она. — Я предлагаю сидеть тише воды. Когда-нибудь они уйдут сами. — Не уйдут, — тихо бросил он. — Почему ты так думаешь, Клэй? Где твоя вера в будущее? — Казарина выключила телевизор и повернулась к нему. — Я знаю по себе: как бы ни было плохо сейчас, потом может стать лучше. — Да потому что так всегда было! — сорвался он, резко вскакивая с кровати. — Сначала одна война, потом другая, потом холодная война. В восьмидесятые — банды. Стоило чуть-чуть всё наладить — и случилось это! Город будто проклят… В его голосе звенела усталость. Но когда Казарина силой усадила его обратно и крепко взяла за руку, Клэй почувствовал облегчение. В её тепле было что-то спасительное. После всех событий в городе Зеногелд выдвинул учёным новый приказ — создать бакугана самостоятельно. Когда Клэй и Казарина услышали это, он не без ехидства принялся наблюдать за их лицами, словно высматривая, у кого глаза расширятся сильнее от шока. Его объяснения звучали холодно-логично: они и так зашли слишком далеко с машиной времени, и теперь было бы глупо останавливаться. В его словах действительно сквозила доля правды. Клэй поймал себя на мысли, что слишком глубоко втянулся в это безумие. Внутри него билась вина: всё, что произошло в городе, было спровоцировано его руками. Но, как истинный исследователь, он не мог не испытывать желания узнать, до какой черты способна дойти наука. Это было его искушение. Поэтому, собрав все накопленные данные, он вместе с Казариной принялся работать не только с хроно-частицами, но и с загадочными созданиями, что недавно потрясли мир. Уже было ясно: бакуганы представляли собой нечто сродни нанороботам. Они умели использовать молекулы воздуха, чтобы формировать тело и массу — реальную, ощутимую плоть из ничего. Их механика казалась невозможной, но при этом идеально ложилась на логику экспериментов с хроно-частицами. И те, и другие были микроскопическими, невидимыми глазу, настолько малыми, что работать с ними можно было на одном и том же оборудовании в недрах подземного комплекса. Клэй всё больше поражался тому, как его жизнь уходит в пучину беззакония. Обратной дороги уже не было. Он подписал очередной договор о неразглашении, и Казарина тоже. Даже перед собственными детьми теперь нельзя было раскрыть правду. И всё же — Зеногелд проявил к ним неожиданное доверие. Он решил, что если учёные будут вечно сидеть в замкнутом подземелье, их таланты начнут угасать. Поэтому им позволили возвращаться домой, жить хоть и осторожной, но всё же «нормальной» жизнью. Впервые за долгие месяцы Клэй снова оказался у себя в квартире. Футуристичный интерьер встретил его холодным сиянием, словно сама мебель пыталась напомнить о прежней жизни. Кит и Гас были дома, и их лица отразили неподдельное изумление, когда за Клэем вслед осторожно вошла Казарина — светловолосая, в простом, но элегантном белом платье. — Почти что сошёлся с ней, — неловко пояснил Клэй детям, но Казарина тут же метнула в него укоризненный взгляд и добавила резко, как отрезала: — Не почти, а точно. Она стояла перед Китом и Гасом с выверенной прямотой, будто готовилась к экзамену. Кит сразу не понравился ей ещё с их первой встречи — дерзкий, слишком острый на язык. А вот в Гасе она увидела что-то близкое себе. Ей, женщине, всю жизнь прожившей в одиночестве, легко было почувствовать в нём родственную душу. Для мальчика её появление могло означать нечто большее — словно в его жизнь внезапно пришла мать. Но Гас, несмотря на теплоту, всё же смотрел на неё настороженно. — Мы уже встречались, — напомнила она за ужином, когда все четверо сидели за столом, перед ними дымился свиной суп с имбирём из доставки. — Но позвольте ещё раз представиться. Я — Казарина. И мы с вашим отцом... вместе. Она и Клэй сидели рядом, братья — напротив, отламывая хлеб. — Это серьёзно? — не удержался Кит. — Или вы просто насиделись в заточении и решили, что вы пара? В его словах прозвучало нарочитое нахальство. — Мы с твоим отцом не устраиваем шуры-муры, — холодно ответила она, едва не выронив ложку, — мы решили сойтись. Он помог мне, я помогла ему. У нас уже не тот возраст, чтобы устраивать интрижки в постели. — Казарина... — Клэй мягко пошевелил губами, легонько толкнув её коленом. — Что? — она посмотрела на него, а потом снова повернулась к сыновьям. — Они взрослые, прекрасно понимают, как устроен мир. И учтите, мальчики: я могла быть несерьёзной в молодости. Но сейчас я знаю, что такое ответственность. Кит скептически прищурился, и Казарина добавила с нажимом, персонально ему: — Да, да. Представь себе. — Гас, как у тебя дела? — вмешался Клэй, стараясь разрядить обстановку. — Всё было в порядке, пока я работал? — Вполне, отец, — коротко ответил Гас. — А как... ваши дела с Майлин и остальными друзьями? — осторожно понизил голос Клэй, надеясь, что Казарина не поймёт намёка. — Они не друзья, — холодно сказал Кит. — Просто знакомые. А насчёт того дела... — он нахмурился, бросил взгляд на Казарину, потом снова на отца. — Всё идёт прекрасно. Считай, что мы всё решили. — И о чём речь? — вклинилась Казарина, жадно желая узнать больше. — Это семейные дела, — с издёвкой отрезал Кит. — Если всё пойдёт как надо, я тоже стану частью семьи, — парировала она, подчеркнув его имя: — Кит. — Ну это ещё посмотрим. Казарина ощутила, как внутри вскипает раздражение. Её слабость — ругаться — едва не прорвалась наружу. — Всё нормально, — тихо успокоил её Клэй, потом повернулся к сыну. — Зачем ты так, сынок? У тебя и у Гаса может появиться мама. Я думал, ты будешь рад. — Я ей не доверяю, — процедил Кит. — И не собираюсь называть матерью женщину, которую вижу второй раз в жизни. Казарина крепко сжала ложку так, что металл почти согнулся. Их взгляды встретились и застыли — как у двух змей перед броском. Гас молча ел, не вмешиваясь. Клэй же только сильнее расстроился: он мечтал о тепле и мире, а получил холодное противостояние. — Чёртов засранец! — рявкнула Казарина, сцепив зубы, чувствуя, что на глаза наворачиваются слёзы. — Вот из таких детей... и вырастают чёрт знает кто! И только когда остаются одни — без матери, без друзей — понимают свои ошибки... Её голос внезапно дрогнул. В глазах выступили слёзы, воспоминания о собственной жизни сжали сердце. Тишину ужина прорезали горькие всхлипы. Она закрыла лицо руками и заплакала — громко, без сдержанности. Кита кольнуло чувство вины. Он не ожидал увидеть её такой. Казалось, вечерний ужин превратился в траур. — Извините, — глухо сказал он. — Я не хотел довести вас. — Мне пора, — Казарина поспешно встала, смахнула слёзы. — Уже темнеет. В городе по ночам небезопасно. — Казарина! — Клэй резко обернулся на стуле. — Простит сына. Может, задержишься ещё ненадолго? — Не переживай, Клэй, всё в порядке, — натянуто улыбнулась она. — Увидимся на работе. Спокойной ночи... И через мгновение её уже не было. — Спасибо, сынок, — сердито бросил Клэй, тоже вставая из-за стола. — Отлично нам живётся без матери, да? Зачем терпеть потенциальную — можно же прогнать. Кит провёл языком по губам, но так и не нашёл слов в ответ.