Матери и отцы - ч.2

6

Меня всегда занимал праздник восьмого марта. Знаете, чем именно? Тем, что он кажется мне торжеством лицемерия. Весь год мужчины позволяют себе вести так, как им вздумается, забывают о годовщинах, обещаниях, о мелочах вроде перегоревшей лампочки в зале. Они говорят «завтра», но это «завтра» никогда не наступает, пока их снова не ткнут носом в проблему. И вдруг, в один-единственный день, все эти забывчивые превращаются в рыцарей: цветы, улыбки, признания, дежурные слова о вечной любви. Но почему нельзя сказать «я люблю тебя» в любой другой день? Почему бы не приготовить романтический ужин, например, одиннадцатого мая? Потому что о настоящем внимании забывают, пока календарь не напомнит. Где мой подарок на восьмое марта? Вот он — внутри меня, рвётся наружу. Господи… Я, Майлин, рожаю. И, возможно, Шедоу нервничает куда сильнее меня, хотя я и сама дрожу от страха и усталости. Он мечется у входа в роддом, переминаясь с ноги на ногу, словно мальчишка перед экзаменом. Я сама попросила его подождать снаружи: не хотела, чтобы он видел меня в таком жалком, измученном состоянии. Знаю, многие женщины повторяют: это естественно, это природа. Но давайте честно: всё, что выходит из человека, — мерзость. Разве что кроме слёз. Разве что. За окном стояла серая, сырая погода. Недавно прошёл снег и растаял, оставив после себя грязь, лужи и уныние. Воздух был тяжел, небо низко нависало над городом. Иронично: самая подходящая погода для рождения ребёнка. Когда сын спросит меня, каким был день его появления на свет, мне придётся сказать: «Всё вокруг походило на одну большую помойку». Шедоу, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, решил пройтись. Родильное отделение стояло в дальнем углу больничного комплекса, перпендикулярно двум другим корпусам. В одном из них я недавно проходила обследование. Чтобы добраться до роддома, нужно было пройти метров пятьдесят по асфальтовой дорожке с ямками и белыми бордюрами, мимо ёлок, затем повернуть направо, почти сразу налево — и вот оно. Кто придумал разместить здание в таком неудобном месте, остаётся загадкой. Руководство больницы явно отличалось редким талантом. Шедоу шёл, стараясь не думать о главном. Машина проехала мимо, шины зашипели по мокрому асфальту. Люди проходили со своими заботами, не обращая на него внимания. И вдруг его взгляд зацепился за знакомое здание с белыми стенами и ёлками у входа. Там, чуть сбоку, двигались двое: невысокий парень на костылях и рыжеволосая девушка, выше его почти на голову. Узнав Линка, Шедоу просиял и поспешил к нему. — Эй, мелкий! — крикнул он, улыбаясь до ушей. Элис крепко придерживала Линка за талию, подстраховывая, если ноги вдруг подведут. Но тот держался неплохо, хоть и с усилием. — Здорово! — повторил Шедоу, почти подбежав. Линк посмотрел на него без особой радости — сейчас он был занят собой. — Вы! — с упрёком произнесла Элис, её глаза сверкнули возмущением. — Я вас помню. Это вы размахивали пистолетом в декабре! — Это был револьвер. Игрушечный, — расхохотался Шедоу. — Знаете, откуда он у меня? Пока я сидел тут с малышнёй, сыграл с одним мелким пацаном… не про тебя речь, не переживай, — ухмыльнулся он Линку, — сыграл в камень-ножницы-бумагу. Выиграл. Он ревел так, что стены дрожали, но уговор есть уговор. — Красавец, — усмехнулся Линк. — Обыграл ребёнка. Не каждому по силам, но ты смог. — А ты уже ходишь? — Ногами двигаю, — сдержанно ответил Линк. — Ходить буду через год, не раньше. — Новость, прямо скажем, обнадёживающая, — протянул Шедоу. — У меня тоже есть новость. Отгадаешь, какая? — Ты вспомнил, как думать? — Линк! — проворчала Элис и, чтобы не дать ему застояться, начала мягко подталкивать его ноги своими, заставляя его двигаться. — Не стой. Нужно тренироваться. — Да-да, — кивнул Линк и с трудом сделал шаг, скривившись от напряжения. — Шедоу, чего ты пришёл? — Майлин рожает, — сказал он неожиданно спокойно. Даже слишком спокойно, будто сам не знал, как относиться к этой новости. — Вот гуляю. Типа дышу свободным воздухом. — Я думал, у тебя что-то повеселее, — тяжело переставляя ногу, пробормотал Линк. — А чей ребёнок? — Мой! Чей же ещё? — искренне удивился Шедоу. — Она же не бегала по парням. — Всё нормально, — хмыкнул Линк, сжав зубы и напрягая всё тело, чтобы сделать шаг. — Если родится страшилище и урод, значит, точно от тебя. Он тихо засмеялся, и смех болезненно отозвался в ногах. — Примите мои поздравления, — торжественно сказала Элис, даже забыв о своей неприязни к Шедоу. — Только совет: не показывайте ребёнку пистолет. Иначе вырастет полным… — …мудаком, — закончил за неё Линк. — Му-да-ком. К чёрту его. — Это вы про кого? — насторожился Шедоу. — Про того урода, которого я пристрелил, — с мрачной гордостью ответил Линк. Элис в этот момент сильнее сжала его талию. — Здесь нет ничего радостного, — резко сказала она. — Я понимаю, ты защищался, думал обо мне, и я всегда буду благодарна, но не смей радоваться этому. Иначе станешь похож на него. — Я радуюсь не убийству, — устало поправил Линк. — Я радуюсь тому, что его больше нет. Вот и всё. Элис выдохнула с облегчением: — Этот ответ куда лучше. Наблюдая за ними двумя, Шедоу вдруг поймал себя на мысли, что Линк с Элис сами по себе выглядели как пара — слишком уж трогательно она о нём заботилась. Их улыбки, такие тихие и частые, делали их похожими на двоих, связанных чем-то большим, чем просто дружба. Элис держала Линка за талию так нежно и крепко, словно прижимала к себе мягкого плюшевого мишку, боясь, что тот упадёт или потеряется. Шедоу не стал задавать лишних вопросов про убийство. Во-первых — не хотел. Во-вторых — тоже не хотел. Причины, как он сам для себя отметил, более чем веские. За время их неспешной беседы они прошли жалкие четыре метра. Но для Линка эти четыре метра были подвигом — шагами, за которые он платил усилием всего тела. И именно в этот момент, когда их путь уже казался застеклённым в рутину боли и осторожности, впереди, за зелёными елями, в чьих ветках ещё прятались клочья нерастаявшего снега, они заметили меня. Я шла навстречу — в белом, слишком большом для меня халате, держа в руках крошечный свёрток. Рядом шагал врач, но я шепнула ему, указав взглядом на Шедоу: «Это папа». Врач понимающе кивнул и пошёл обратно, оставив нас наедине. Я двигалась медленно, в мягких тапочках, словно по стеклу. Каждый шаг был осторожен, будто я боялась, что одно неверное движение может разбудить мир. И только дойдя до Шедоу, я впервые позволила себе выдохнуть и успокоиться. Таким серьёзным я его ещё не видела. Он стоял как вкопанный, не улыбался, только смотрел прямо на меня. И в этом взгляде было больше слов, чем он когда-либо произносил. — Смотри, Шедоу, — тихо, ласково сказала я, раскрывая пелёнку и показывая ему маленькое лицо. — Это твой сын. А потом, уже обращаясь к ребёнку, я запела почти шутливо, но с нежностью: — А это твой па-а-па, который совсем забыл, как работают губы и лицевые мы-ы-шцы. Элис невольно покраснела и заулыбалась, крепче прижимая Линка к себе, а он сам, даже несмотря на боль, не удержался от лёгкой улыбки — наверняка насмешливой, но искренней. — Пойдём отсюда, волчонок, — прошептала я малышу, чуть покачивая его. — Похоже, папа попал под окаменяющий луч. Сейчас он вне зоны действия сети. Я уже сделала вид, будто собираюсь уходить, когда вдруг Шедоу очнулся: — Нет, стой. Всё нормально. Он протянул руки и осторожно, будто боялся сломать, взял ребёнка себе. Линк вытянул шею, взглянул мельком на крошечное лицо и хрипло произнёс: — Урод. Похоже, и правда от Шедоу. — Тихо, не порть момент, — тут же зашептала Элис. — Ну? — я улыбнулась, не отрывая взгляда от него. — Скажешь хоть что-нибудь? Не могу поверить, что ты молчишь. Надо было всего лишь родить ребёнка, чтобы это произошло. Шедоу опустил взгляд на младенца. — Глаза… фиолетовые, — тихо сказал он. — Как у меня. Я его понимала. В такие мгновения слова становятся ненужными. Хочется только держать ребёнка, эту часть себя, этот крохотный кусочек будущего, и ни о чём не думать. И всё же я чувствовала, что внутри он счастлив так, как не был никогда. До этого дня он боялся — будет ли рождение сына концом его свободы или же самым ярким началом. И теперь ответ оказался очевиден: победил второй вариант. Я вспомнила, как когда-то говорила ему, что никогда не буду с ним. Называла его бестактным клоуном, смеялась, что он — последний человек на земле, кого я могла бы полюбить. А теперь он стоял передо мной, серьёзный, но светлый, держа на руках нашего ребёнка — плод нашей любви. И это было чудо. — А как назовём его? — наконец Шедоу поднял голову, взглянув на меня без улыбки, но с радостью в глазах. — Мы ведь об этом даже не думали. — Не знаю… — я чуть замялась. — Может… Хайдрон? У него не было родителей, не было тепла. Может, мы назовём сына его именем? Если ты не против. — Нет, — Шедоу улыбнулся, и на этот раз по-настоящему, тепло. — Пусть будет Хайдрон. Я засветилась в ответ и встала рядом с ним, глядя на нашего сына. — Пойдём отсюда, Линк, — прошептала Элис на ухо, мягко двигая его ноги, стараясь побыстрее увезти их обоих прочь, чтобы оставить нас наедине с нашей радостью. Наступило 1 апреля — три недели с рождения ребёнка и ровно год в этом шестом цикле. Дом наполнился новым звуком: громкими, но такими трогательными криками маленького существа, словно весь воздух теперь принадлежал ему одному. Его плач звал то меня, то Шедоу, и мы с трудом могли отличить, к кому именно обращается этот зов. Если раньше мы с Шедоу спали на втором этаже, то теперь это казалось слишком безответственным. Одной мыслью о том, что придётся срываться по лестнице, теряя драгоценные секунды, если вдруг малышу станет плохо, можно было свести с ума. Да и какой в этом теперь смысл? Наверху мы жили просто потому, что так было привычно для меня, а Шедоу лишь последовал. Теперь же всё изменилось: наша жизнь переместилась вниз, в небольшую спальню с окном, которое, увы, никогда не встречало утреннего солнца. Там стояла широкая кровать с высокой резной спинкой, у окна — скромный светлый туалетный столик, и, конечно же, новенькая колыбель для Хайдрона, что стал центром этого пространства, его сердцем. Мой волчонок — самый милый ребёнок на свете! С фиолетовыми глазами, унаследованными от Шедоу, с мягкими пухлыми щёчками и светлыми волосиками, которые напоминали мои собственные в детстве. Голубыми они стали лишь потому, что я когда-то решила их перекрасить. Всё это было очаровательно, если бы не мой нервный тик, возникавший каждый раз, когда я просыпалась среди ночи от его крика. Шедоу тоже вскакивал мгновенно — быстрее, чем солдат в казарме на командный рёв сержанта. — Шедоу, иди поспи, — прошептала я в одну из ночей, качая Хайдрона на руках. Спальню мягко освещала лампа, за окном же царила непроглядная тьма. — Я сама с ним посижу. Знаешь, поднимись наверх, в нашу старую спальню, закройся там и спи до самого утра. М-м-м? Мы сидели на кровати плечом к плечу. Шедоу тяжело вздыхал, и усталость в этих звуках звучала так же ясно, как и любовь. — Ты плохо знаешь Шедоу Проува, если думаешь, что он оставит даму в беде, — пробормотал он, едва не засыпая на словах. Потом зевнул и протянул руки: — Дай-ка его лучше мне, детка. Я покачаю, а ты ложись спать. — Куда это я пойду, Шедоу? — упрямилась я, шёпотом, но твёрдо. — А если кормить надо будет? Ты что, своё вымя подставишь? Которого и не видно. Я всё же передала ему ребёнка, почувствовав мгновенное облегчение, будто руки снова стали моими. — Я и твоё вымя в последнее время не вижу, — зыркнул он на меня с полузакрытыми глазами, — если ты понимаешь, о чём я. — Я тоже много чего не вижу, но вот таковы дела, — буркнула я, и мы оба слабо усмехнулись. Так мы и сидели до самого рассвета, осторожно передавая друг другу ребёнка, словно это был не младенец, а бесценный хрусталь, с которым нельзя допустить ни малейшей ошибки. Усталость, раздражение, бессонные ночи — всё это отступало, стоило лишь взглянуть в глаза малыша. В них отражался целый мир, чистый, непонимающий, но уже любящий. Я чувствовала, как внутри растекается тепло, такое яркое, что оно затопляло и меня, и Шедоу. Он обещал быть для ребёнка примером — настоящим, хорошим, а не таким, каким были его родители. Те ссорились без конца, вечерами кричали друг на друга, а затем и вовсе развелись. Но, как ни странно, именно это дало начало нашей истории: если бы они не разошлись, Шедоу, возможно, никогда не захотел бы построить свою семью и осчастливить меня. Я же так и осталась бы одна, без мужа, без детей, с одним-единственным незваным пауком в углу. Это и есть знаменитый эффект бабочки — малейшее изменение прошлого, способное кардинально поменять будущее. Может быть, и в ссорах его родителей тоже был этот самый эффект? Прошло ещё два месяца. Ровно год назад мы пытались прорваться в будущее, но остались здесь, в настоящем, словно победив саму судьбу. С тех пор в городе становилось всё беспокойнее. Строительство в центре, несмотря на протесты, продолжилось: там возводили небоскрёб, которому дали странное имя — башня Батуру. Что оно означало, никто не знал. Но одно было ясно: новое здание изменит облик города навсегда. Правда, нашлись те, кому это пришлось совсем не по душе — ганделианцы. Они продолжали шастать по улицам, даже спустя год, словно ждали падения новых карт или удобного момента. Они не стеснялись высказывать своё недовольство стройкой, явно не желая, чтобы Астория становилась ещё богаче, успешнее и сильнее. А к ним присоединялись и нифианцы, что раньше и сами были ганделианцами. Я была счастлива, что мы живём в богатом, обеспеченном районе — к тому же на юге города, подальше от шумного центра. Эта мысль успокаивала: все маргиналы, вечно недовольные и диванные воины оставались где-то там, далеко, не касаясь нашей тихой улицы. Но спокойствие рассыпалось в одно мгновение. Обычный жаркий день. Я стояла в гостиной у телевизора, покачивая двухмесячного Хайдрона на руках, когда вдруг в наше окно со всей силы влетел увесистый камень. Раздался звонкий треск стекла, словно удар колокола, и тяжёлый предмет, пробив окно, ударил в плоский телевизор, повалив его и разбив экран вдребезги. В тот миг я стояла к окну в полоборота — и только четыре тысячи вымышленных за историю богов уберегли нас от беды. Камень пролетел в каких-то сантиметрах от головы моего ребёнка. Я вздрогнула, выронила почти крик и, едва соображая, отступила назад, спиной к окну, прижимая малыша к себе. Под ногами осыпались осколки, острые, как лёд. И тут же — ещё один звон разбитого стекла с улицы. Шедоу был на заднем дворе. Услышав шум, он ворвался внутрь, и, увидев картину — меня в дрожи, разбитое окно, плачущего ребёнка — мгновенно сорвался обратно на улицу. Я успела лишь услышать быстрые шаги, а затем увидела через проём: вдаль уходила чёрная машина, мчавшаяся рывками. Она резко останавливалась, и из неё выскакивал человек в чёрной маске, швырял очередной камень в чужое окно и тут же запрыгивал обратно. Машина рванула дальше. Ни номеров, ни лиц. И вот уже она скрылась за поворотом, словно и не было её. Хайдрон заливался криком на моих руках, а я отчаянно качала его, пытаясь успокоить, хотя самой хотелось, чтобы кто-нибудь утешил меня. Шедоу вернулся, глаза его горели злостью. — Шедоу! — позвала я, стараясь говорить негромко, хоть голос дрожал. — Что это сейчас было?! — Какие-то дятлы разъезжают по улице и швыряют камни в дома, — коротко бросил он, потом подошёл и мягко провёл ладонью по моей спине. — Ты сама как? Всё в порядке? Ребёнок? — Да, да… нормально… — я замялась, а потом сорвалась: — Нет, не нормально! Ещё чуть-чуть, и попали бы прямо в ребёнка! Посмотри, что это за камень! Шедоу перевёл дыхание, осмотрел гостиную. Пол был усыпан блестящими осколками, а камень, сбивший телевизор, лежал на тумбе. Он поднял его и покачал в руке: тяжёлый, почти с кулак. И тут у незакрытой входной двери послышались шаги. Я обернулась и увидела соседку из двух домов дальше — госпожу Фрэйю. Она выглядела безупречно: стройная фигура, длинные завитые волосы-брюнетка, оранжевая блузка и строгие чёрные брюки. А я — как чучело: растрёпанные волосы, старая голубая футболка в разводах. Шедоу тоже не блистал: чёрная майка, светлые шорты, будто только что с работы во дворе. — Добрый день, Фрэйя. Чем можем быть полезны? — натянуто вежливо сказала я, всё ещё покачивая Хайдрона. — Хотела взглянуть на погром, если вы не против, Майлин, Шедоу, — учтиво ответила она, с достоинством, словно гостья, а не соседка. — У меня муж, знаете ли, депутат. — Да, конечно, — кивнула я без энтузиазма. — Шедоу, вы видели, как они бросали? — спросила она с недовольством. — Мы выходили, но… — Видел, — угрюмо подтвердил он. — Только толку? Номеров нет, лиц не видно… Что с того? — Ничего, — важно проговорила Фрэйя, — главное, вы свидетель. Муж с этими подонками разберётся, обязательно. Можно войти, посмотреть поближе? — Я не против, — сказала я без желания, но не отказала, чтобы не показаться невежливой. Она вошла аккуратно, почти церемонно, и оглядела разрушенную гостиную. Надув губы, поставила руки в боки и нахмурилась. — Вот же люди… — злобно процедила она. — Я с ребёнком у окна стояла, — сказала я, едва удерживая дрожь. — Едва не попали. — Господи… — с тенью жалости ответила Фрэйя и подошла ближе, взглянув на малыша. — Такой красивый. Даже не представляю, что вы чувствуете. — Спасибо за понимание, — тихо поблагодарила я. — А какого хрена они вообще устроили камнебросательство? — вмешался Шедоу, стоя справа от меня. — В вас кинули, в нас. Это что ещё за новости? — Мы с мужем вложились в строительство небоскрёба, — пояснила Фрэйя, словно это было очевидно. — Как и ещё несколько домов с нашей улицы. Люди с деньгами. А те, кто против небоскрёба, недовольны. Вот и высказывают… своеобразно. Ладно бы в нас, но зачем вас-то бросили? Хоть бы проверили, кто вкладывался, а кто нет, хоть для приличия. — А вы откуда знаете, — нахмурился Шедоу, — что причина именно в этом? — Да по всему городу такое, Шедоу, — отрезала она. — Бросают камни, что-то громят, жгут. Будто это остановит стройку. — Ясно, — пробормотал он. — Ну, я пойду, Майлин, — сказала Фрэйя, направляясь к двери. — Позже вас попрошу дать показания: как выглядела машина, эти провокаторы. — Чёрная и чёрная машина, — буркнул Шедоу. — Что там описывать… — Всё равно, — ответила она, уже выходя. — И вы бы почаще общались с соседями, Майлин. Это не упрёк, просто… мы должны быть как семья на улице. Понимаете? — Да-да, понимаю… — поспешно кивнула я, надеясь на её скорый уход, и попрощавшись, закрыла дверь чуть ли не у неё перед носом. Внутри снова стало тихо. Только дыхание Шедоу, плач Хайдрона и звон осколков под ногами напоминали: спокойствие нашей улицы лопнуло, как тонкое стекло. Дыра в гостиной, зиявшая после брошенного камня, конечно, не радовала нас, поэтому пришлось чинить окно. Заодно решили обновить и телевизор — лишние траты, которых мы никак не планировали, но деваться было некуда. Деньги мы восстанавливали по-своему: постепенно скупали криптовалюту, а затем продавали её дороже. Способ звучал нелепо и даже глупо, но, как ни странно, он работал. Как и предсказывал Шедоу, тех протестующих, что разбили нам окно, так никто и не нашёл. Когда он случайно встретил Фрэйю на улице и услышал об этом от неё, не удержался и заржал, как конь, отчего у девушки появилось заметное чувство дискомфорта и даже лёгкая неприязнь. Но с того дня на улице стало удивительно тихо. Разве что Фрэйя наняла охранника для своего дома — как и ещё пара семей в округе. Так что вскоре всё свелось к тому, что по улице размеренно ходили люди в чёрном, зорко наблюдая за каждым встречным. И хоть это выглядело мрачно, от их присутствия становилось на удивление спокойно. Прошёл ещё год, и за окном уже стоял 2028-й. Вот это да… Мне двадцать. Круглая дата. День рождения у меня в январе — прямо в моём любимом времени года, когда на улице царит безмолвие. Нет людей и их бесконечных проблем, нет детского визга, нет шума от птиц и собак — только тишина, снег и спокойствие. Это то, что мне по душе: можно гулять по пустым улицам и не бояться, что кто-то пристанет. Ведь холод сгоняет всех в дома, и каждый лишь украдкой смотрит на белый мир из-за стекла. 8 марта Хайдрону исполнился год. Я не переставала удивляться, насколько стремительно летит время. Он подрос, наверное… хотя трудно заметить, когда видишь его каждый день. Мы пошли в больницу на профилактический осмотр и там совершенно случайно встретили всех наших старых знакомых. Волт привёл Лену, которая заметно выросла с тех пор, как я видела её в последний раз, — теперь ей уже десять лет. Линк, бодро опираясь на трость, выглядел по-настоящему счастливым, особенно с Элис рядом. Кит и Гас пришли вместе с Казариной — и тут нас ждало настоящее открытие: у неё был уже вполне заметный живот. Мы переглянулись, поражённые не только этой новостью, но и самой ситуацией: словно какая-то невидимая сила свела всех нас именно здесь, именно сейчас. Стояли мы под ёлками, больше похожие на давних друзей, хотя таковыми никогда не были, и делились новостями. От Кита мы узнали, что Казарина стала их приёмной «мамкой», как выразился бы Шедоу. Сначала между ними было напряжение, но потом она нашла с ним общий язык. А затем выяснилось, что она беременна. Третий ребёнок в семье — звучит как благословение, но я так не считала: с одним-то порой трудно справляться, а у неё впереди ещё и новорождённый. Кит и Гас уже взрослые, конечно, но всё же. Я поражалась, разве нормально заводить детей в её возрасте? Ей ведь сорок четыре, если я не ошибаюсь. Но я в этом ничего не понимаю. Зато Шедоу был на седьмом небе от счастья. Он держал нашего сына на руках, выставляя его вперёд, словно футбольный трофей, и не мог скрыть гордости. В его глазах это было чуть ли не подвигом — хотя вся, так сказать, работа по созданию ребёнка была на мне. От него требовалось лишь «выдавить зубную пасту из тюбика» — вот и вся метафора. Конечно, я шутила. На самом деле он всегда был рядом, за исключением тех редких минут, когда я сама выгоняла его, желая побыть в тишине. И потому он заслужил право гордиться. Волт, как всегда, щедро сыпал словами радости — то в наш адрес, то в адрес Кита и Гаса, будто был счастлив за всех сразу. Но его рассказ немного омрачил эту встречу: отец Волта сейчас находился в Ганделии, а с учётом напряжённой ситуации в городе это было небезопасно. Кит, как и прежде, начинал кашлять, когда повышал голос, а к Линку относился равнодушно. Впрочем, и Линку было всё равно до него, так что оба были вполне довольны тем, что им не нужно говорить друг с другом. — Знаете, вообще-то прикольно вот так собраться, да, пацаны? — с каким-то восторгом сказал Шедоу, держа Хайдрона на руках. — Мы, может, и не друзья, но через многое прошли, это уж точно. — Это всего лишь случайность, не более, — отрезал Кит, чуть нахмурившись. — Хотя странно, что вы назвали ребёнка Хайдрон... — А что тут странного-то? — прищурился Шедоу. — Потому что Казарина… то есть мама, решила назвать ребёнка Беном. Не наводит ни на какие мысли? — голос Кита стал жёстче. Он обвёл взглядом всех присутствующих, словно ожидая немедленного ответа. — Ты сам сказал: случайность, не более, — усмехнулся Линк, легко опираясь на трость. Под крылом Волта нетерпеливо ёрзала Лена. Она вдруг вырвалась и подбежала к Киту, настойчиво дёргая его за рукав. — А мне расскажите, что случилось? Ну расскажите! — смеясь, настаивала девочка, в своей беззаботности раздражая Кита. — Ну же, я жду! — Тебя это не касается, — холодно процедил он, неподвижный, как камень. — Разговор идёт о моей маме, а ты к ней никак не относишься. — Ах, вот так?! — нарочито дурашливо воскликнула Лена, на весь больничный двор. И прежде чем кто-то успел остановить её, она со всей силы обняла Кита. Тот застыл с поднятыми руками, растерянно глядя куда-то поверх её головы, а потом перевёл взгляд на Волта, молча умоляя его забрать сестру. Волт понял без слов и поспешил отцепить Лену. — Вообще-то… может, Кит и прав, — тихо произнесла я, пока Лена упиралась в руки брата, не желая отпускать. — Когда я была… ну, там… — я замялась, чтобы не говорить прямо про путешествия во времени при ребёнке, — я видела у Хайдрона на правой руке родинку. И недавно такая же появилась у нашего сына. Шедоу резко замер, настороженно вслушиваясь в мои слова. Затем поспешно оттянул рукав белой весенней куртки Хайдрона — и действительно обнаружил родинку. — Ты уверена, что видела её у него тогда? — спросил он почти шёпотом. — Абсолютно, — буркнула я. — Такая же, один в один. — И твоего брата назовут Беном, да, красавчик? — протянул Шедоу, глядя на Кита. — Совпадение? — Не думаю, — покачал головой тот. — Но всё должно быть хорошо. Мы ведь здесь. И никуда не исчезли. — Ага, — согласился Шедоу, чуть задумчиво кивнув. Мы ещё немного постояли, переваривая услышанное. Кит был спокоен, даже слишком — он верил, что бояться нечего. И, пожалуй, в его словах действительно был смысл. До назначенной Хайдрона даты оставалось ещё два года. Возможно, ничего страшного не произойдёт.