Север и юг

6

15 марта 2030 года С момента падения карт прошло уже четыре года. Город успел притихнуть, но это было странное, неестественное спокойствие — словно шумный зал затих только потому, что кто-то вдруг выключил свет. Поначалу в Астории царила неразбериха. По улицам бродили ганделианцы — те, кто не пожелал уходить обратно к себе домой. Они всё ещё надеялись, что случится новое падение, что на этот раз карты попадут в их руки. День за днём они без цели шатались по городу, подолгу глядя вверх, будто в серых облаках могли увидеть ответ. Когда же терпение горожан иссякло, а власти, полиция и даже интернет-сообщество принялись гнать пришельцев прочь, ганделианцы стали потихоньку уходить за реку. И вскоре на их месте выросла башня Батуру — холодное, угловатое сооружение из стекла и бетона, что теперь нависало над городом, как немой укор. Местные жители возмущались: мол, этот монстр уродует пейзаж и убивает дух старой Астории. Ганделианцы же роптали в ответ — будто Нифия развивается только за счёт соседей, пока они сами чахнут по ту сторону воды. Иногда старики из Ганделии с горечью вспоминали события тридцатисемилетней давности — времена, когда этот город едва не стал частью их страны. Они вздыхали: «Будь у нас машина времени, мы бы вернулись в прошлое и сделали всё иначе». И, может, хорошо, что их мечты так и остались мечтами. Ведь на этой глубокой реке пролилось столько крови, что ещё одно столкновение могло бы стать последним — для всех. Ганделия и Нифия — державы из числа трёх сильнейших экономик мира. И если бы между ними вновь вспыхнула война, ничем хорошим это бы не закончилось. Уже в 1993 году у обеих сторон было и ядерное, и химическое, и — страшнее всего — информационное оружие. Это был не 1915-й и даже не 1945-й. Мир стал другим, и цена ошибки — неизмеримо выше. Но если тогда, в девяносто третьем, всё обошлось, то в 2030-м страх вернулся. Пятнадцатого марта, к самой границе — точнее, к реке, — пригнали подозрительно много военной техники. Танки и бронемашины стояли плотными рядами на северо-западном участке, где течение было мелким и где броня могла легко пересечь эту хрупкую водную черту. Люди глядели на это с тревогой, но не знали главного — кто был виновником. И, быть может, это к лучшему. Узнай они правду, виновного разорвали бы на куски, и, пожалуй, были бы правы. Гилл понимал это лучше всех. Сидя в своей спальне при комплексе, он часто закрывал глаза, тяжело дыша и мечтая лишь об одном — чтобы, наконец, смог расслабиться хоть на минуту. Он знал, что совершил. После того как Гилл передал агентам все доказательства, они переслушали каждую запись, перечитали записку Талии, просмотрели запись её допроса в тюрьме, куда ходила Мира. Затем, забрав всё это, агенты отправились обратно в родную Ганделию — вручить начальству плоды четырёх лет ожидания. Надо ли говорить, что начальство поверило с трудом? История о машине времени звучала как нелепая фантазия. Но, как ни странно, даже малейшая вероятность её существования оказалась достаточной, чтобы правительство Ганделии приняло решение: задать Нифии несколько серьёзных вопросов. Тем более, что повод был удобный. Астория, этот город ро ту сторону реки, уже больше века мозолил глаза Ганделии. И теперь появился шанс решить вопрос окончательно. Так к самой границе в срочном порядке и стянули военные силы — якобы «для учений», но все понимали, зачем они там. Правда, пока решили действовать осторожно — сначала переговоры, потом всё остальное. Однако и этого оказалось достаточно, чтобы по ту сторону реки снова поднялась буря. Едва успокоившаяся Астория зашевелилась, как лес после грибного дождя. Люди вновь делились на лагеря, спорили, кричали, дрались прямо на улицах. Теперь их было три стороны. Первые — нифианцы, когда-то бывшие ганделианцами, но давно считавшие Асторию своим домом. Вторые — «настоящие» нифианцы, рождённые за пределами города и презиравшие местных за их двусмысленное происхождение. И, наконец, третьи — ганделианцы по ту сторону реки, многие из которых одинаково ненавидели и тех, и других: и «предателей», что остались в Нифии, и самих нифианцев. Военную технику скрыть, конечно, не удалось — да и никто особенно не старался. Во-первых, ганделианцы с удовольствием демонстрировали своё превосходство, словно дразнили Асторию. Во-вторых, правительство Ганделии само желало, чтобы страх поселился в сердцах соседей — страх, который заставит Нифию говорить. Говорить о машине времени. В тот же день, когда броня встала у границы, в правительственном здании Астории прошли переговоры с послами Ганделии. Но они ничем не кончились. О машине времени знало лишь высшее руководство. Даже министры не понимали истинной причины, из-за которой у границы встали танки. Обычным людям всё казалось просто — будто Ганделия вновь не может смириться с тем, что Астория выбрала другой флаг. Но правительство не могло раскрыть правду. Представь, что будет, если люди узнают: где-то под городом, в научном комплексе, возможно, работает машина времени. Паника — это ещё мягкое слово. Тем не менее, после секретных переговоров на повышенных тонах, правительство Нифии, после давления на них, всё же решило провести проверку комплекса, но лишь формальную, поскольку оно не принимало заявления Ганделии всерьёз. Ни Зеногелд, ни Клэй толком не понимали, что происходит: им никто ничего не объяснил. Да и смысла не было. Без хроно-частиц ускоритель — всего лишь обычная лабораторная установка. А сами частицы Клэй успел спрятать — не сразу, но понял, что всё дело именно в них. То же касалось и финансовых махинаций Зеногелда: он прекратил их четыре года назад. Доказательств в любом случае не существовало — камер в главной комнате не стояло, а без них ничего не докажешь. Зеногелду пришлось оправдываться, когда ему по секрету рассказали об истинной причине техники на границе, но от него быстро отстали. Он был уважаемым человеком, членом научного совета, присутствовавшим на заседаниях правительства, и доверие к нему оставалось безусловным. Нифия также возмущалась тем, что им предоставляют сомнительные записи, якобы сделанные под землёй комплекса, что не внушало им доверия. Они считали, что все эти записи были сфабрикованы, а Ганделии просто нужен повод для очередной перепалки. Также они заявили, что даже если бы эти материалы и были правдивы, они бы всё равно имели сомнительный вес — ведь были получены тайно, без санкции. А подобное ни один суд в мире не принимает всерьёз. Так и вышло, что после всех разговоров, угроз и обвинений — все остались при своём. Через пару дней стало ясно: техника у границы так просто никуда не денется. Стальные корпуса танков отражали тусклое весеннее солнце, словно нарочно напоминая жителям обеих сторон, что мир стоит на острие ножа. Нифианское правительство не спешило впускать к ускорителю ганделианских специалистов. Те, в свою очередь, угрожали военными действиями, но разговоры о машине времени звучали со стороны Ганделии как бред безумцев. Нифия лишь ждала, не понимая, что вообще происходит. На берегу реки, со стороны Нифии, встали часовые — молчаливые силуэты с биноклями, зорко следящие за соседним берегом. Это бесило ганделианцев до глубины души. Мировые СМИ, почуяв запах тревоги, мгновенно превратили всё происходящее в глобальное шоу. Эфиры забили срочные новости, репортажи, интервью, аналитические вставки, и город Астория снова наполнился журналистами. Четыре года назад их приезд вызывал радость и восторг, теперь же — лишь раздражение и страх. В те дни интернет лучше было не открывать вовсе. Казалось, достаточно заглянуть в новостную ленту — и мир посереет, как больничная палата. Это было похоже на то чувство, когда у тебя просто болит голова, а ты глупо ищешь диагноз в сети и узнаёшь, что жить тебе осталось полгода, потому что «у тебя рак третьей стадии». Лучше сразу пойти к врачу — или просто выключить телефон, чтобы сберечь нервы. Точно так же было и с новостями с границы. Каждый псевдо-журналист считал своим долгом придумать заголовок громче и безумнее предыдущего: «Переговоры завершены. Судьба Астории предрешена…», «Дула танков направлены вверх. Что это значит?», или вот шедевр для доверчивых пенсионеров: «В ядерной войне выживут только эти три знака зодиака!» Интернет кишел умниками, которые вчера не знали, где находится столица Ганделии, а сегодня уже называли себя профессорами политических наук. Проблема заключалась в том, что не только они — никто не знал правды. Ни простые люди, ни аналитики, ни даже большинство политиков. Истинная причина происходящего была известна лишь самой верхушке. Люди думали, что всё это — очередной всплеск напряжения, привычный дипломатический спектакль. Что танки у реки — просто новый повод для угроз от их «дорогих ганделианских друзей». А по телевизору тем временем уверяли, что ситуация «под контролем», что «нечего бояться». Вот только, возможно, этническая война была бы куда лучше, чем война за машину времени. Ведь кто бы ни услышал об устройстве, способном повелевать прошлым и будущим, не захотел бы им завладеть? Ганделия — хотела. Ганс и Мира сумели убедить их правительство, что машина времени действительно существует. Но Нифия не допускала ганделианцев к ускорителю, и то не из страха — из принципа. А принципы, как известно, часто стоят дороже мира. И всё же был один положительный момент: ганделианцы наконец начали собираться домой. Учитывая, сколько войн видела эта река, шанс очередного столкновения был велик. Поэтому многие, позабыв о падении карт и всех прошлых обидах, решили уехать — к себе, за реку. И наблюдать за возможным уничтожением Астории из безопасного расстояния. Впрочем, ничего нового. Большинство уехало не просто за реку, а дальше — за десятки и сотни километров, где можно сидеть в тепле и рассуждать о патриотизме, попивая чай в уютных домах. Как думаете, если начнётся настоящая война, эти люди — те, что уютно устроились вдалеке, — пойдут защищать свою родину? Вопрос риторический. Все знают: говорить о родине лучше на диване, чем на поле боя. Вообще странно, что эти люди так ненавидели Асторию. Ведь в далёком 1993 году жители сами решили присоединиться к Нифии. Никто их не заставлял, не запугивал, не бил. Это был их выбор. Но они забыли об одном — они были этническими ганделианцами. И через реку тут же поднялись голоса: «Предатели! Отреклись от родины!» Но родина — не всегда та, где ты родился. Мать — это не та, кто произвела на свет, а та, кто вырастила и согрела. Так и с родиной: это место, где тебе хорошо, где ты чувствуешь себя живым. Многие рождаются в холоде и бедности, а потом уезжают за тысячи километров искать лучшую жизнь. Разве можно обвинять их в предательстве? Но всегда найдётся кто-то, кто решит, будто он знает, как правильно жить другим. Такие люди бывают во всех странах и религиях. Они искренне считают, что несут свет, что спасают заблудшие души, а не лезут в чужое счастье с грязными руками. Они уверены, что знают, что такое «истинная радость», и что если кто-то думает иначе — значит, он просто заблудился. Но счастье — у каждого своё. Смысл жизни не в истине, не в идее, не в флаге, а в счастье. И для многих людей счастье — это просто жить в Нифии, в городе, где им спокойно и уютно. Только вот с другой стороны реки никого не интересует, что делает человека счастливым. Может, всего этого и не было бы, если бы не та война в 1915 году. Тогда всё началось — убийство посла Ганделии, выстрел, и мир перевернулся. Соседи, некогда жившие почти в мире, превратились в заклятых врагов. Иногда кажется, что история — это не цепь случайностей, а живое существо, которое издевается над людьми, повторяя их ошибки снова и снова. И если бы тогда, сто с лишним лет назад, кто-то сдержал тот выстрел у реки — возможно, всё пошло бы по-другому. Но время решило иначе. Прошло ещё несколько дней в тягостном ожидании хоть какого-то развития ситуации. Местные депутаты созванивались то с соседними странами, то с теми, кто находился в тысячах километров от Нифии — лишь бы получить совет, поддержку, и в случае чего быть уверенными, что не останутся одни, если всё перерастёт в открытый конфликт. Всё это выглядело до смешного нелепо, ведь настоящая информация о машине времени была строго засекречена, и обе стороны, по сути, не имели ни малейшего представления, из-за чего весь этот переполох начался. Под землёй, где скрывались лаборатории, Клэй и Зеногелд не переставали ломать голову — как кто-то вообще мог узнать о существовании машины времени? Их немного успокаивала мысль, что если бы противники действительно знали хоть что-то конкретное, а не пару расплывчатых слухов о «машине под землёй», то весь комплекс уже давно бы взяли штурмом, а их самих заставили бы выдать всю правду. Гилл переживал больше всех — и не только из-за растущей паники. Его терзали сразу три страха. Первый — что Зеногелд догадается: именно он слил информацию. Второй — что агенты, которым он передал запись, так и не выйдут на связь, хотя обещали. И третий, самый приземлённый и малозначительный для него — что всё происходящее, весь этот политический хаос, начался именно из-за него. Но если переживания Гилла можно было оценить на тридцать процентов, то тревога Клэя тянула на все сто. Он шагал по главной комнате, не находя себе места, и ясно понимал: танки у границы и внезапные расспросы о машине времени не могут быть простым совпадением. Зеногелд тоже был мрачен — он поделился с ним тем, что люди, приходившие в комплекс, упоминали Ганделию, будто бы та расспрашивала Нифию о машине времени. Разумеется, в Нифии сказали, что ничего не знают. — Откуда эти олухи вообще могли узнать о машине времени?! — рявкнул Зеногелд, меряя шагами комнату. — Неужели Казарина проговорилась? — Что вы, директор, — быстро ответил Клэй, встав на защиту жены. — У неё двое маленьких детей, ей не до интриг и не до утечек информации. Да, она ходила на вечеринку в башне и, кажется, перебрала, но я ручаюсь — она никому ничего не рассказывала. — А кто тогда им сказал? Ты, Гилл?! — голос Зеногелда стал ледяным. Он обернулся, и Гилл вздрогнул: глаза директора сверкнули так, будто прожигая насквозь. — Нет, я бы никогда... — начал было Гилл, но не успел закончить. — Конечно нет, — прорычал Зеногелд. — Забитый заморыш вроде тебя был бы в моём списке последним, кого я бы заподозрил. К тому же, если бы слухи не дошли до самой Ганделии, я бы, может, и поверил, что это ты. Но у тебя ведь даже друзей нет, кому бы ты мог всё это рассказать! — Да, спасибо за доверие, — угрюмо пробормотал Гилл, опуская взгляд. На всякий случай они разговаривали внизу, в бетонных коридорах под лабораторией — только здесь Зеногелд мог быть уверен, что их никто не подслушивает. В стенах наверху могли стоять микрофоны, скрытые камеры, кто угодно мог донести… Здесь же, под толщей земли, всё казалось чуть безопаснее. Зеногелд понимал: осторожность сейчас — единственное, что удерживает их от катастрофы. Тем временем, пока обстановка за пределами ускорителя всё больше накалялась, в тюрьме Астории Талия Фэрроу уже четвёртый год отбывала свой срок в этих холодных, мрачных стенах, без малейшей надежды когда-нибудь вновь увидеть свободу. Многие женщины любят говорить, что все беды на свете — от мужчин. Что именно они воруют, убивают, насилуют, обманывают и манипулируют, а если бы мир вдруг превратился в одну сплошную Темискиру, то на землю спустилась бы гармония. Но скажите это Талии, которая уже много лет живёт среди одних женщин и часто ловит себя на мысли, что мечтает о мужчине — не ради любви, а ради того, чтобы кто-то просто встал на её сторону, защитил от нападок безумных, жестоких, измученных одиночеством заключённых. Детство Талии было трудным. Оно прошло среди боли, насилия и необходимости выживать, даже если ради этого приходилось идти против совести. Ей не раз приходилось совершать сомнительные поступки, чтобы остаться в живых. И всё же, несмотря на всё это, она не ожесточилась, не превратилась в бездушную машину, которая может без колебаний уничтожить всё вокруг. В ней ещё теплилось то, чему когда-то учил отец: быть доброй, скромной, не терять человечность, помогать людям, даже если весь мир отворачивается. Он верил, что именно это спасёт Талию — сделает её не просто хорошим человеком, но счастливым. В тюрьме её положение было неоднозначным. Нельзя сказать, что её презирали — но и уважением не награждали. Среди женщин, заключённых здесь, хватало воровок, мошенниц, аферисток и просто тех, кто пал слишком низко ради лёгких денег. Многие из них ненавидели богатых, успешных, красивых — таких, как Талия. Поэтому их взгляды нередко были полны яда и злобы. Единственной, кто не сторонился её, была соседка по камере — Элиза. Полненькая, тридцатитрёхлетняя женщина с большим родимым пятном на щеке, но с добрыми глазами. В отличие от большинства, она не видела в Талии врага. Элиза делилась вещами, защищала её, когда к Талии приставали, делилась едой и историями из своей странной, порой нелепой жизни. Их встреча состоялась ещё в тот день, когда обеих только везли в тюрьму. Талия тогда сидела на заднем сиденье тёмного тюремного автобуса — в наручниках, с потухшим взглядом, будто вся жизнь вытекла из неё. Мысли её были далеко — у дочери, которую она оставила одну. Автобус тронулся, и Талия не сразу заметила, как соседка — женщина с густыми чёрными волосами, в которых отражался тусклый уличный свет, — слегка толкнула её плечом. — Ты кто? Звать как? — спросила она, когда автобус резко дёрнулся. — Талия, — тихо ответила она. — Фэрроу. — Та самая? Что устроила теракт? Ни хрена себе! — хмыкнула Элиза. — А я просто аферистка. Так, мелкая рыбёшка. Ты, я смотрю, впервые, да? По тебе видно. Слишком молчаливая, задумчивая. Я вот второй раз, представляешь? — Рада за вас, — сухо ответила Талия. — Давай на «ты», красавица, я же тебе не надзиратель, — улыбнулась Элиза. — Только будь поосторожнее с настоящими начальницами. Тут, если покажешь слабость, быстро сожрут. Не бойся никого. Таким как ты всегда тяжело, но привыкнешь. — Таким, как я? — Талия подняла взгляд. — Ты ничего обо мне не знаешь. Автобус выехал на ночное шоссе. За окнами мелькали редкие огни, скользя по лицам заключённых. Ветер врывался через открытый люк, трепал волосы, будто пытался напомнить — свобода всё ещё существует, где-то там, за решёткой. — Может, расскажешь о себе, Талия? — перекричала Элиза свист ветра. — Я вот, например, разводила мужиков. На деньги. И довольно успешно! Талия мельком взглянула на неё — полненькая, некрасивая, но уверенная. Она не понимала, как такая женщина могла врать кому-то в глаза и ещё получать за это выгоду. Элиза словно прочитала её мысли. — Ты не смотри на внешность. Главное — язык и уверенность. И я сейчас не о том, о чём ты подумала! — лукаво сказала она. — Мужики всё равно думают одним местом. Им всё равно, что у тебя на лице. Главное — как ты с ними говоришь. — У тебя, я вижу, высокая самооценка, — заметила Талия. — Без неё — никак. Слабые не выживают. А у тебя кто-нибудь есть, то есть был? Муж, парень? — Нет, — ответила Талия после короткой паузы. — Давно развелась. — Почему? — Он оказался... моральным уродом. Наверное, всегда им был. Просто я тогда не хотела видеть очевидное. Мне было всё равно, кто рядом — лишь бы кто-то был. Автобус замедлился на перекрёстке. Ветер стих, и в наступившей тишине слова Талии прозвучали особенно тяжело. — Он тебя не бил случайно? — осторожно спросила Элиза. — Считай, что бил. — Козёл! — выпалила она. — Вот все они козлы! Только деньги с них и драть. Бить такую красавицу... Это ж преступление само по себе! Автобус снова набрал скорость. И, странным образом, Талии стало чуть легче. Она впервые за долгое время почувствовала, что рядом есть человек, которому можно хотя бы немного доверять. Холодный ветер вновь ударил в макушку её светлых волос, заплетённых в тугую косу, но теперь он казался не таким ледяным. Элиза хотела сказать что-то ещё, но стоявшая у выхода надзирательница вдруг рявкнула, чтобы все заткнулись. В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь свистом ветра. Талия откинула голову, закрыла глаза и погрузилась в свои мысли. Она ясно видела лицо дочери — юное, светлое, родное. Её дыхание стало сбивчивым, и в голове зазвучала лишь одна мысль: «Майлин уже взрослая. Она справится. Она сильная — как я. Всё, что я сделала, было ради неё. Пусть живёт. Пусть просто живёт...» Слёзы непрошено выступили из-под закрытых век. Талия пыталась сдержаться, но каждый раз, представляя дочь, сдавленно всхлипывала. Она не боялась тюрьмы, не жалела себя — только за дочь сердце болело нестерпимо. Оставшуюся дорогу она молчала. Элиза лишь изредка бросала на неё короткие взгляды, не зная, как помочь. Когда автобус, наконец, остановился у ворот тюрьмы, обеих вывели и, по странному совпадению, поселили в одну камеру. Элиза заняла нижнюю койку, Талия — верхнюю. Они не спорили, просто приняли это как данность. С тех пор, когда по ночам Талию снова душили воспоминания и боль, первой, кто поднимался и садился рядом, всегда была Элиза — случайная попутчица, преступница, аферистка, мужененавистница... но добрая. Добрая к Талии Фэрроу. Со временем стены тюрьмы стали для Талии чем-то вроде дома — холодного, враждебного, но до боли знакомого. И именно это пугало её больше всего. Привычка к несвободе — худшая из зависимостей. Она столько лет старалась жить по заветам отца — быть доброй, сострадательной, не мстить злу злом, помогать даже тем, кто не заслуживает помощи. Но жизнь всё равно свела её к страданиям, в которых у неё остался лишь один настоящий друг — как и прежде, ещё в детстве. Каждый день здесь тянулся бесконечной петлёй. Талия отмеряла его не по часам, а по надежде — что, может быть, сегодня её дочь всё-таки придёт. Но каждый раз, когда объявляли фамилии тех, кого вызывали в комнату для встреч, звучали любые имена, только не её. От этой несправедливости в горле поднимался ком, а в глазах жгло слёзы. Она старалась не плакать на людях — в тюрьме слабость пахнет кровью. Но ночью, когда Элиза засыпала, Талия лежала на своей койке и шептала в темноту: «Почему? Почему даже к тем, кто заслуживает наказания, приходят, а ко мне — никто?» Родных у неё не осталось. Все друзья из прежней жизни — из того блестящего, вычурного мира высшего общества — давно отвернулись. Они не могли позволить себе портить репутацию визитами к «террористке». А журналисты, когда-то осаждавшие ворота тюрьмы, уже давно нашли себе новые сенсации. Так и проходили её дни — серые, вязкие, одинаковые — до 18 марта. В тот день её вызвали неожиданно. Элиза обрадовалась за соседку — искренне, по-доброму — пожелала удачи, думая, что к Талии наконец пришли родственники. Но сердце Талии забилось быстрее: что-то в этом вызове было не так. И действительно — в комнате для допросов её ждали не родные, а двое людей в чёрных костюмах. Они сидели за столом с выпрямленной спиной, лица — безэмоциональные, будто вырезанные из камня. Люди без привязанностей, без имени, без улыбки. Исполнители воли Нифии — элита разведки, те, кто задаёт вопросы, не объясняя причин. Они показали охраннику удостоверения — холодные, с голографическими печатями — и попросили покинуть комнату. Охранник, хоть и нехотя, подчинился, но на выходе бросил на Талию долгий, многозначительный взгляд. В нём читалось предупреждение: «Подумай, что для тебя важнее». Талия сидела напротив агентов, сцепив пальцы на коленях. Руки дрожали. Каждый вдох отдавался звоном в груди. — Талия Фэрроу, — начал один из них ровным голосом, — вы знаете, почему мы здесь. Она не ответила. Только опустила взгляд. — Нам нужно поговорить о машине времени, — произнёс второй, чуть наклонившись вперёд. — И о том, что вы о ней знаете. Эти слова вонзились в неё, как ледяной нож. Машина времени. Она столько лет ждала этого момента — и боялась его. В голове мелькали обрывки воспоминаний, события, о которых нельзя было говорить. Талия несколько раз сглотнула, чувствуя, как горло пересохло. Ей хотелось выложить всё — снять этот груз, что давил на неё годами. Но в тот же миг перед внутренним взором возникло лицо Майлин — родное, тёплое, живое. И Талия поняла: лучше умереть, чем выдать хоть слово. Допрос закончился быстрее, чем она ожидала. Агенты ушли, не добившись ничего. У них не было доказательств — только старая запись с интервью, где Талия неосторожно обронила фразу про часы на руке Лимы. Казалось, пустяк, но время помнит всё. Вернувшись в камеру, она опустилась на свою койку и долго сидела, не двигаясь. Воздух был тяжёл, будто пропитан пылью забвения. Элиза тихо спросила, как всё прошло, но Талия лишь кивнула. Она смотрела в потолок и думала: «Вот оно. Началось. То, чего я боялась все эти годы… взяло своё начало в марте 2030 года». И где-то глубоко внутри, среди страха и усталости, она впервые за долгое время почувствовала не отчаяние — а странное предчувствие. Будто время действительно начало двигаться снова.