История 9.3. А что, если… Этюд третий: до-диез минор

      Люблю       — У этой твоей Торы стальные яйца, — закинув голову на моё плечо, протянула Друня. — Уже бы давно скрутила ревизора и выдрала его, — проговорила она, стянув с меня очки.       — Фу, Друня, что за пошлость? — скривившись, буркнул я, пытаясь забрать из её рук очки.       — А чё не так? Ему просто не хватает жёсткого тра… — но Друня не успела закончить, как я кинул в неё томиком стихов Ахматовой. «Простите меня, Анна Андреевна», — тихо шепчу я и в очередной раз убеждаюсь в том, что Друня — гуттаперчевый человек: она тут же согнулась в обратный мостик и, весело заржав, убежала в коридор.       Уже как восемь месяцев я живу в квартире номер 8 на Театральной площади в доме номер 12.       За две недели я собрал все свои вещи, сдал квартиру и стал новым жителем холодного Питера.       Я страшился и в то же время жаждал этого совершенно неведомого события в своей жизни.       Поначалу я пугался всего и старался быть ниже травы, тише воды, пока в какой-то момент Друня не сказала:       — Слышь, царь мёртвых, ты чё, реально как мёртвый? Ты ж теперь тут живёшь, так что давай тут без этих своих фордеболей.       — Прости, без чего? — совершенно не поняв, что она сказала, переспросил я.       — Тц, — только и цыкнула она языком.       Позже я понял, что «фердеболя» означало в её лексиконе реверансы.       Друня оказалась совершенно удивительным сожителем: её совершенно не волновали ни частота уборки, ни чистота воздуха, ни частота моего присутствия.       Через месяц своего пребывания я вызвал её на серьёзный разговор.       — Друня, нам надо поговорить, — начал я неуверенно.       — Чё? — зевнув и даже не оторвавшись от справочника с чудовищным названием «Экспоненциальные функции Слейтера и Гаусса. Примитивные и сжатые функции и базисные наборы. Дополнения базовых наборов: поляризационные и диффузные функции», — проговорила она.       — Друня? Друня? ДРУНЯ! — повысив голос, пытался я привлечь её внимание.       — А? Да? — наконец оторвавшись, произнесла она.       — Друня, я хотел с тобой поговорить, — прокашлявшись, сказал я.       Она вопросительно уставилась на меня.       — Гм-гм, — мне стало как-то не по себе. — Друня, давай обговорим правила в доме, ты не против? — мой голос предательски дал петуха, и я почувствовал, как мои щёки покрываются краской. Ненавижу!       — Чё за правила? — лениво протянула она.       — Не курить в квартире, убираться каждую неделю. И, и… — тут я замолчал, увидев, что Друня потянулась на кресле, опустила ноги на пол и стала подниматься. Боже мой, что я наделал, она меня выгонит! Я в ужасе уставился на неё.       — Твоё окончательное грехопадение покорило моё сердце, так что харэ ссаться. Говори, не боясь, я ж не зверь какой-то. Всё понимаю. И перестань на меня смотреть, как на палача, — прохрипела она, взяв в руки пепельницу и вынося её куда-то. — Чё там у тебя ещё по правилам? — выкрикнула она из кухни.       Я тогда замер, совершенно смущённый её поведением. Её спокойная и уверенная, бесстыдная одержимость повергала и до сих пор повергает меня в трансовое состояние.       Через три месяца Друня с пятью здоровенными мужиками притащила старое пианино Wilh. Schwinc 1895 года.       Этот чёрный мастодонт явно блистал на немецких сценах; клавиши — молочная слоновая кость, бронзовые подсвечники, а на передней панели — резьба по дереву.       — Ну всё! — довольно протянула она. — Аид, теперь будешь играть, — лукаво подмигнула она мне.       Играть…       — И когда ты сыграешь на Шуне? — пытала она меня уже третью неделю. — Ты ж сам говорил, что любил играть? Чё теперь не играешь? — в квартире мы недавно содрали все обои и теперь играли роль маляров: Друня сидела на газете, в чёрной изгвазданной майке и одних трусах, на левом бедре её красовалась татуировка с фениксом, в руках она держала кисточку и обмакивала её в ведро с бледно-зелёной краской.       — Я пока не готов, — в который раз отвечал я ей. Я был в одних штанах, на голом торсе у меня болтался красный фартук, а на голове красовалась пилотка из газеты.       — А когда будешь готов? — забравшись на стремянку высотой почти три метра, Друня хаотично водила кистью по стене, щедро роняя капли краски во все стороны.       — Откуда я могу это знать, Друня? Я и сам не понимаю, — в сто пятый раз говорил я ей одно и то же.       — У меня есть идея, — задумчиво проговорила она, кинув кисть на газету и спрыгнув со стремянки на пол. Друня протопала в ванную.       Босые ступни ступают, почти не касаясь пола.       Я поднимаю голову и застываю.       Есть в этом что-то дикое, оглушительно развязное. Во всём её облике есть что-то необъяснимое, какая-то печальная красота. Красота, которую так просто не разглядишь под плотным покровом выстраданного, словно данного в наказание, вытатуированного тела.       Во всех её жестах так отчётливо проступает одиночество; каждый жест этого замершего хрупкого изящества наполнен беззащитной надломленностью, что сшибает с ног, сдавливает грудь.       Я не мог этим не любоваться.       С ног до головы — чёткий хрусталь каждого мускула в этом по-мальчишечьи скроенном теле живо отзывается и в моём теле.       Меланхоличные, выразительно отдающие метрономом щелчки, медленно покачивающиеся движения, и вот уже она изящно проводит руками по телу, охватывает голову с трогательным ёжиком, и в следующее мгновение волной прогибается; взор её полон туманного калейдоскопа картинок, что видит только она.       Она замирает, и в следующую секунду её ладонь томно скользит по кубикам на выточенном прессе, задерживается на колечке на тёмно-розовом соске и обессиленно падает, словно отпуская то восхитительное бесстыдство, что пропитано во всём облике этого скованно-покорного титана.       Жар волной накрывает меня, заставляя на мгновение прикрыть глаза.       Открываю глаза и впиваюсь взглядом в это мифическое чудовище.       Она до невозможности проникает в моё нутро, царапает мою душу, забирая остатки самообладания.       Сами движения — обречённые, приторно-горькие, полные не испитой потаённости. Она приоткрывает губы и обхватывает себя рельефными руками, погружаясь в незримый мир.       Диссонанс, что рождают её действия, тихой болью откликается в моих чреслах: всё её естество наполнено бездонной чувственностью. Она плывёт в пространстве этой комнаты, заполняя всё своей томной любовью.       Встаю непроизвольно, заворожённый её магией, тягуче подхожу и обвиваю руками голую ткань её талии. Не помню, кто первый тянется за поцелуем, но, сплетаясь руками, наши губы прикоснулись друг к другу. Мучительный стон врывается в полутьму комнаты. Друня погружается в мои объятия, словно пребывая в отрешённости, смотрит невидящим взглядом, и я начинаю тонуть в этом первозданном ощущении вседозволенности её тела. Разум плавится от желания, и я начисто лишаюсь последних крупиц выдержки.       Проснувшись ночью, я смотрю на бесстрастное лицо Друни, смотрю во все глаза, жадно, боясь упустить хоть частичку этой непроницаемой скорби, что застыла восковой маской на её лице; задыхаюсь, впервые в жизни осмысляя потребность защищать что-то, и это что-то лежит на полу с газетами, полностью изгвазданными краской.       В моей жизни я проходил мимо красивых вещей, но, встретив этого потерявшего голос израненного чудища, я понял, что хочу быть причастен к истории этой заскорузлой боли, хочу стать её частью.       Поднявшись с пола, я прошёл по тёмному коридору в комнату, где стоял Шуня. Сев за пианино, я открываю крышку, провожу нежно пальцем по мрамору белых клавиш, вдыхаю пыльный аромат нот, взмахиваю руками, и механические клавиши, соединившись с человеческой рукой, протяжно издают свой первый аккорд:       до-диез, ми, соль-диез, до-диез.       За окном падают капли-полутона трагичной и оттого такой всепоглощающей тишины. Звуки мелодии Фридерика Шопена — ноктюрн номер двадцать до-диез минор — вплетаются в потрескавшееся стекло времени и протяжно плачут свою песнь-элегию.       Друня проснулась и уже стоит в дверном проёме, задрав одну ногу.       Её взгляд устремлён туда, куда карты ещё не нарисованы, куда тропы ещё не проложены.       Люблю — осознание приходит и гладкой ладонью обхватывает моё сердце…