Это было в России

1990-е Холодный резкий ветер Санкт-Петербурга, как теперь называется Ленинград, бьет в лицо, сдувая остатки сна. Ему снова снилась Настя… такой, какой она была на фронте, когда они воевали с Рейхом. Тогда они оба хорошо знали немецкий, но это был язык врага. А теперь на нем называется его родной город… Фома знает, что это исторически верно, но часть разума отказывается принять перемены, воспринимает их как ошибку. Все перемены, не только название. Говорили о свободе, но, кажется, речь шла лишь о свободе все спереть. У многих вампиров и оборотней поехала крыша от ощущения вседозволенности, и они, пользуясь тем, что никому нет дела до законов, начали жрать людей, не особо старательно маскируя свои преступления под обычный человеческий криминал. Фома пока не сорвался, не опустился до такого. Надеется, что и не опустится, но иногда… Некоторые волшебники, вместо того, чтобы остановить беспредел, пользуются хаосом, чарами заставляя обычных людей переписывать на себя имущество. Говорят, Владимир Лебедь разбогател, завладев таким образом акциями добывающих предприятий. Интересно, что бы сказала Настя? В ее принципиальности Фома никогда не сомневался. За это другие волшебники ее и возненавидели. Серый камень петербургских облаков давит, словно неподъемная крышка саркофага. Он хотел бы умереть вместо Насти, он все равно будто и не живет больше. Образ жены все еще стоит перед глазами: на фронте, с азартно-мстительными чертями в орехово-карих глазах и прилипшей к губам кривой улыбкой без капли веселья. Студентка, сосредоточенная, часто закусывающая губу. На работе в НИИ, в вечном белом халате. С сыном на руках, как никогда счастливая. Настя… его волшебная девочка, которую он не смог защитить. Умершая в тюрьме. Как же одиноко и страшно ей должно было быть. В холодной камере, похожей на бетонный саркофаг… он до последнего надеялся, что удастся доказать ее невиновность, что все это ошибка, но вместо этого сообщили, что она умерла. Много месяцев прошло, а ему кажется, что время застыло, что он застрял в бесконечном ужасном мгновении, словно глупая муха в смоле. Чувство вины вечно будет рвать его душу своими ледяными когтями. Он всего лишь волколак, он не мог вмешаться в игры волшебников. В Войну не боялся ни огня, ни серебряных пуль, но против собственных властей оказался не сильнее, чем обычные люди, у которых нет ни клыков, ни магии, ни боевых навыков. Самое плохое, что он еще и как-то незаметно оказался без работы. Многие предприятия закрылись или перестали платить… а тут еще сын, Всеслав, собрался жениться. Надо помочь молодой семье, но Фома сейчас не знает что может сделать, и это тоже очень сильно гнетет. Никогда не чувствовал себя таким бесполезным, разве что в тринадцать, когда родители исчезли в неизвестном, но всем понятном направлении, а его самого сдали в специализированный детдом. Как ни странно, тогда его спасла начавшаяся через два года война. Сбежать на фронт, соврав о возрасте, оказалось лучшим решением. Если б не оно, верно, гнил бы давно где-то в овраге. Со Всеславом они поругались, как-то глупо вышло. Фома просто сказал сыну, что мама бы им гордилась, а тот почему-то ощетинился и начал лечить, что мама бы не хотела, чтобы Фома хоронил себя заживо, а потом вообще сорвался и напомнил, что Настя все время пропадала на службе, они с каждым годом разговаривали все меньше, и их брак разваливался, так что поведение Фомы просто безумно. Ему хотелось наорать на сына, что такими словами он унижает память матери, но вместо того просто схватил куртку и свалил к Никите. Тот давно не был в городе, не то торчал на исторической родине, не то нашел очередную «работу», но теперь появился, как обычно, внезапно. Почему-то Фома уверен, что Всеслав, если бы понял, куда он идет, продолжил бы обвинения, сказав что-то типа: «Вы просто будете бухать, вечно оправдывая себя тем, что вспоминаете маму». Может, Всеслав и понял. Но тоже счел, что лучше промолчать. Они оба стараются не разругаться вконец, но иногда это сложно. Фома не понимает, как Всеслав так быстро оправился от смерти матери, начал встречаться с девушкой, строить планы. Логика подсказывает, что сын все делает правильно, скорбь не должна полностью парализовать жизнь. Конечно, он горюет, но может двигаться дальше. Всеслав имеет право на счастье, и Настя бы первой за него порадовалась, если бы видела, ведь она очень сильно любила сына. Но сердцем Фома не может принять доводы рассудка. Ему кажется, что весь мир должен скорбеть, ведь Настя этого достойна. Глупо, конечно. Он сам прекрасно понимает, что неправильно требовать от сына переживать горе так же тяжело, как он. И ведь раньше он не раз терял друзей и близких. Тогда скорбь не заставляла его цепенеть и самому внутренне умирать, хотя тоже было очень больно. Но Настя — Настя особенная. Эта потеря разрывает его изнутри, мешая дышать, заволакивая взгляд серым смогом. Город грязный и серый. Повсюду мусор и разруха, да еще бомжи. Запах алкоголя, дешевых сигарет, пота и блевотины. Обоняние у оборотней острое, как у волков, и от того еще противнее. Город давит, шепчет в уши тысячей голосов случайных прохожих: «Все бесполезно. Надежды нет. Лучше бы ты умер вслед за женой». На самом деле они, конечно, молчат. За них говорят их понурый вид и опущенные вниз глаза, злые или напуганные. Фома не знает, как Никита раздобыл эту хату, и сейчас ему глубоко безразлично, но двор-колодец усиливает ощущение, что его сжимает камень гробницы. Под ногами пробегает жирная крыса и прячется в какую-то щель. — Я что, допился до синих чертей?! — Фома пораженно замирает, глядя на открывшего дверь Никиту. Во время Войны древний вампир Никита Швец был командиром отряда «Зимние витязи», состоявшего из вампиров и оборотней. И единственной волшебницы — Насти Рудной. Фома думает, что если б не Никита, погиб бы. Тогда Фома был слишком молод и неопытен, чтобы они могли действительно подружиться, но Никита не оставлял их с Настей и после Войны, всегда помогая, если требовалось. К Насте он относился как к дочери, а к Фоме — как в другу, и это льстило, ведь для «Зимних витязей» командир был кем-то вроде живого божества. — Что, бл, это такое?! Сказать, что Никита выглядит непривычно — ничего не сказать. У него выбриты виски, а оставшиеся волосы выкрашены в синий цвет. На руках кожаные браслеты с неоязыческой рунической хренью, жилетка тоже кожаная, черная, с какой-то шнуровкой и заклепками, и в довершение всего металлические колечки в брови и в ноздре. — Отставить, Оболенский, — древний вампир криво усмехается. Но в его зеленых глазах веселья нет — взгляд серьезный и словно испытывающий. — Ты слишком консервативный. Тебе потребно развеяться. Хватит тут киснуть. Я нашел нам работу во Франции.