Вилуса… Тулуза

— Серьезно? — теперь Фоме кажется, что это Никита допился до чертей. Слишком все неожиданно. — Какая, нах, Франция? — Южная. — Никита улыбается уверенно и открыто, как будто его реплика все объясняет. — Город Вилуса… не, Тулуза, как-то так. Да че ты хмуришься, тебе понравится Франция, я там два раза был, правда, севернее. Он затягивает Фому внутрь. Главная сверхспособность Никиты — вовсе не могущество вампира, а умение в самых ужасных ситуациях делать вид, что их можно принимать спокойно, уверенно и жизнерадостно. А ведь каждая история из жизни, которую он вспоминает, обычно оказывается связанной с какой-нибудь очередной войной. Иногда Фома подозревает, что это прилипшая к лицу маска. Но, наверное, Никита пережил столько крушений и катастроф, что кое-что знает о том, как с ними справляться. — Первый раз в этом, — Фома запинается, припоминая школьную программу по истории. В каком там году полностью разгромили Наполеона? — Тысяча восемьсот пятнадцатом? — Четырнадцатом. И это второй. В первый был с герцогом Норманнским. Ты же знаешь, норманны — те же варяги… — Не знаю, — обычно Никита ничего не рассказывает о Средневековье, по крайней мере, трезвым. В другое время Фоме было бы интересно, но сейчас нет никаких сил вникать. Хотя он понимает, что Никита просто пытается как-то его расшевелить, и поэтому даже изменил своим обычным привычкам. — Как ты собираешься работать во Франции? Ты же учил немецкий. Под работой скорее всего подразумевается, что придется в кого-то стрелять. Но Фома ничего не слышал о каких-то обострениях во Франции. Спокойная западноевропейская страна… наверное. Если бы Никита назвал что-то из Африки или Латинской Америки, было бы намного меньше вопросов. Вообще-то, Фома учил в детстве и немецкий, и французский, и английский, ведь его родители были, как говорилось в СССР, «из прежних». То есть, имперские аристократы. Вечно напряженные, словно в ожидании удара, они все же старались дать сыну то классическое образование, которое получили сами в те времена, когда Ленинград был Санкт-Петербургом. Естественно, сейчас он все забыл, кроме начального немецкого. Талант к языкам — тоже своего рода сверхспособность, которой он, видимо, не обладает, к тому же, без практики они быстро забываются. Не плавание. — Найдут переводчика, не переломятся, — Никита небрежно отмахивается. — Не падайте духом, мой юный корнет. — Иди нафиг, — Фому всегда раздражали дурацкие шутки про корнета Оболенского. — Лучше объясни толком, в чем заключается «работа». На самом деле, идея посмотреть на Францию его привлекает, пробуждает любопытство. Ему всегда хотелось увидеть мир, но Железный занавес не оставлял шанса. — Сначала поешь, — теперь Никита говорит с неожиданной серьезностью. — Я борщ сварил. Выглядишь так, будто забывал не то что есть — закусывать.

***

Заказчиком оказывается угрюмый мужик с нервным тиком — правый угол рта у него все время дергается вниз. Растрепанные волосы и глаза черные, кожа бледная, нос немного красный. Точнее, не стоит называть его мужиком — родители учили, что так можно сказать лишь о податном простолюдине, а этот — настоящий аристократ. Он представляется как граф Раймон де Тулуз-Лотрек. По дореволюционной титулатуре Фома князь, так что, теоретически, его род выше, князь в Западной Европе соответствует герцогу, но сейчас по нему не скажешь. В любом случае, он решает не выпендриваться и представляется просто как Фома Стригин-Оболенский. Кстати, Тулуз-Лотрек, внезапно, тоже волколак, или как их называют во Франции, ликантроп. Это значит, что его род действительно древний, из тех времен, когда оборотни были аристократами, а не прислугой волшебников, как сейчас. Поместье Тулуз-Лотрека выглядит богатым, но старым и угрюмым. Кабинет заставлен здоровенными книжными стеллажами, мебель массивная, покрыта резьбой. За спиной хозяина, над похожим на трон креслом, висит огромная картина в золоченой раме. На ней женщина в богатой средневековой одежде протягивает зеленому, как листва, мужику с оленьими рогами и египетским крестом-анкхом чашу из человеческого черепа. На взгляд Фомы, сочетание красного с зеленым несколько кричащее, спасает только то, что краски выцвели от времени. Хотя яркость природы — первое, что бросилось Фоме в глаза во Франции. Раньше он видел картины импрессионистов, но считал их насыщенные цвета художественным преувеличением. Оказалось, что нет. Одет хозяин, на первый взгляд, беднее и небрежнее собственного переводчика, месье де Вилье, почему-то не снявшего в помещение ни дорогое на вид элегантное белое пальто, ни красный шарф. Возможно, Фома испорчен постсоветской Россией, но мерзнущие люди в закрытой одежде вызывают у него подозрения в наркомании. Он втягивает носом воздух — волколак, теоретически, способен дать фору любой полицейской собаке, но никаких подозрительных запахов не ощущает. Только нотка алкоголя, но, говорят, французы по жизни всегда поддатые. Впрочем, не ему судить. В соответствии с одеждой, де Вилье смотрит на них, включая Тулуз-Лотрека, так, словно все они дураки и не лечатся. А у графа потертые рукава и засаленные лацканы пиджака, что его, похоже, ничуть не заботит. Фома чувствует себя немного разочарованным — ожидал от загнивающего капиталистического Запада большего лоска. К сожалению Фомы, переводчик общается с Никитой на немецком, и он мало что может понять. Общую суть ему Никита все равно объяснил — в развалинах горного замка окопалась секта волшебника-ренегата, похитившего семейную реликвию. Все бы ничего, но Раймон де Тулуз-Лотрек подозревает, что этот волшебник — сам Райнхард Александр фон Харденберг, их старый знакомый по военным временам. Фома хорошо помнит, как Зимние витязи брали его в плен в конце войны. Тогда могущественный волшебник совсем не показался Фоме особо страшным, скорее, таким же мальчишкой как он сам, отчаявшимся и разочарованным. Хотя, конечно, он был старше, все-таки, не подростком на фронт сбежал. Лицо Никиты при упоминании Харденберга становится каменным. Он придирчиво вычитывает предложенный им контракт и вдруг произносит тираду на немецком с таким нажимом, что Фома на месте де Вилье сразу сдал бы ему всех евреев и партизан. Серьезно, в этот момент Швец сильно ассоциируется с немецким офицером, что в сочетании с жуткими синими волосами смотрелось бы довольно комично, не ощущайся от него серьезная угроза. Французы, видимо, тоже так думают, поскольку довольно быстро сдаются. Секретарша приносит новый акт о капитуляции, в смысле, контракт, и наниматель с Никитой его подписывают. — Представляешь, — говорит он Фоме по-русски, когда они, наконец, расстаются с французами, — они вписали в качестве надбавки за риск всего сто баксов! Какова наглость! Тулуза — родина жлобов! — Так ты из-за этого на них наехал? — Фома почему-то думал, что там крылось нечто гораздо более фундаментальное, чем вопрос финансов. К тому же, в последние месяцы он так свыкся со всеобщей нищетой, что сначала не сообразил, что сто баксов — это мало. — Тебе только эсесовской фуражки не хватало. Выглядело так, словно речь идет о капитуляции Франции, а не ста баксах! — Сто баксов за риск — это унизительно, — Никита криво усмехается. — И вообще, тебе еще сына женить. Деньги важны.