Часть 4

Когда Никита тихо открыл дверь квартиры, часы в прихожей уже показывали половину одиннадцатого. В коридоре горел тёплый приглушённый свет и это сразу было плохим знаком. Мама ждала. — Где ты был? — голос Дианы прозвучал жёстко, почти режуще. Никита опустил глаза на кроссовки, чувствуя, как уши заливает жар. — С Маратом… — начал он неуверенно. — В одиннадцать вечера? — Она стояла в халате, руки скрещены на груди, а лицо каменное. — Ты думаешь, я не волнуюсь? Он не ответил. Просто застыл, как школьник перед доской. — Телефон, — коротко сказала она. — Мам… — Телефон, Никита. Сейчас. Он медленно достал его из кармана и положил в её ладонь. Диана развернулась и убрала его в комод. Потом обернулась, нахмурившись: — За уроки садись. Немедленно. Никита, молча кивнув, прошёл на кухню, где всегда делал домашку. Но тетради остались нетронутыми. Он просто сидел за столом, глядя в пустоту. Сигаретный дым до сих пор будто стоял перед носом. Не резкий, не противный, скорее странно взрослый. Сигарета в руке друга казалась чем-то необычным, будто Марат принадлежал какому-то другому, более серьёзному миру, куда Никита ещё не был допущен. Он прикусил губу. А что если тоже попробовать? Мысль крутилась в голове, как прилипшая жвачка. От этого внутри всё неприятно щекотало и страшно, и любопытно одновременно. Он представлял, как выйдет во двор, достанет сигарету, закурит… и станет не хуже. Станет как Марат. Спокойный. Холодный. Такой, у кого всё под контролем. Тетрадь осталась пустой. За окном ночной город гудел машинами, а в груди нарастало странное чувство, как будто он стоял на краю чего-то нового и опасного. И его почему-то тянуло туда. На следующий день школа казалась особенно шумной. С утра пахло мокрыми куртками и свежевымытыми полами, и в длинных коридорах звенели голоса. Никита шёл по коридору с портфелем, болтающимся на одном плече, и внутренне выдохнул, когда увидел, что Марат и Бека даже не смотрят друг на друга. Они сидели в разных концах класса, будто между ними теперь существовала невидимая стена. Никита не стал сдерживать лёгкую улыбку. Это было удобнее всего когда они не разговаривают. Когда не нужно бояться, что кто-то что-то скажет. Что правда всплывёт. Он сел за свою парту у окна, достал тетрадь и принялся рисовать. Сначала просто танк. Потом ещё один, с пушкой потолще. Он вывел мелкие линии, гусеницы, флажок наверху. Рисовать было проще, чем думать. С другой стороны класса слышались приглушённые смешки. Марат сидел в окружении трёх ребят, чуть наклонившись вперёд. Они шептались, но шепот был громким тем самым, нарочитым, когда хотят, чтобы все слышали, но вроде как делают вид, что нет. — А я вчера смотрел… — сказал кто-то. — Да ну! — фыркнул другой. — Серьёзно? Марат усмехнулся. — Да, японку, — сказал он спокойно, будто говорил о футбольном матче. — Там такие… Ребята присвистнули. Кто-то ударил его по плечу. Смех прошёлся по ряду. Никита не поднимал головы, но уши пылали. Он не знал, что ответить, если Марат вдруг обернётся и позовёт его в разговор. Он не знал, как реагировать, если спросят, что он сам смотрел. Потому что он не смотрел. Он вёл линию по краю гусеницы, выводя аккуратные детали, стараясь не слушать. Ему было не по себе, но он делал вид, что занят как будто вокруг нет ни Марата, ни смеха, ни слов, которые он не хотел понимать. Учительница вошла в класс, звонок прогремел по коридору, разговоры стихли, а Никита быстро перевернул страницу тетради.