Часть 7

На следующий день Никита проснулся с тяжёлой головой. Диана уже ушла на работу, на кухне остыл завтрак, а будильник показывал без пяти восемь. Он торопливо натянул рубашку, небрежно застегнул пуговицы и выскочил из квартиры. Когда добежал до школы, звонок уже отзвенел. Коридоры были пустые, только редкие ученики шли к кабинетам, а из-за дверей слышались голоса учителей. Никита не решился войти на урок. Он побродил вдоль длинного коридора, остановился у окна и стал смотреть вниз, во двор. Там, на мокром асфальте, ученики играли в мяч. На большой перемене коридор заполнился толпой. Никита стоял у стены, глядя в пол. И тут кто-то резко толкнул его в плечо. Он чуть не упал. — Чё ошиваешься тут, пиздюк? — спросил старшеклассник. Лицо у него было наглое, губы сжаты в усмешке. — Просто… — пробормотал Никита. — Жду друга. — Друга? — передразнил тот. — А может, прогуливаешь, да? Никита хотел отойти, но старшеклассник снова шагнул ближе, упёршись в него. И вдруг за спиной послышался знакомый голос: — Тебя ебёт? Никита обернулся. В нескольких шагах стоял Марат. Старшеклассник повернулся к нему. — Интересует. Марат не ответил сразу. Подошёл ближе, взгляд твёрдый, ровный. — Съеби нахер отсюда, — сказал тихо. — И не трогай его. Парень ухмыльнулся, хотел что-то ответить, но Марат смотрел так, что тот передумал. Отвёл глаза, сплюнул на пол и ушёл, буркнув что-то себе под нос. — Пошли, — сказал Марат и хлопнул его по плечу. — Куда? — За школу. Подышим. Никита понял, что значит "подышим", но не стал спорить. Они вышли через боковую дверь, спустились по бетонным ступеням и оказались за зданием, где пахло сыростью и пылью. Там всегда было тихо, только ветер гонял обрывки листьев и старых пакетов. Марат достал из кармана мятую пачку сигарет, закурил, прикрыл огонёк ладонью. — Ты хули по школе шляешься? — спросил он, выдыхая дым. — Опоздал. На урок не хотел заходить. — Понятно, — кивнул Марат. Никита усмехнулся. — Опять куришь? — Ага. Тоже хочешь? Никита замялся. — Ну... да. Марат пожал плечами. — Перехочешь. Они стояли за школой, один с сигаретой, другой с пустыми руками. Над ними звенели провода, солнце едва пробивалось сквозь серое небо. Через пару минут к ним присоединились ещё двое ровесников. Марат пожал руки каждому и они тоже закурили. Затем вышел физрук и сел с ними на корточки, тоже закурил. Никита стоял в полном шоке. Физрук выдохнул дым и спросил, кому достался последний мяч после урока. Марат ответил, что мяч забрал шестой «Б», и физрук хмыкнул, сказал, что они опять всё растащили. Никита стоял в стороне, чувствуя запах табака, перемешанный с сыростью земли и остатками осенних листьев. — Ты чё, не куришь? — спросил один из парней, косо глянув на него. Никита замотал головой. — И правильно, — вмешался физрук, — не начинай. Потом не бросишь, будешь, как я. Он усмехнулся. Марат стряхнул пепел, облокотился на стену и посмотрел на Никиту. — Не бойся, — сказал он тихо. — Тут все свои. Но Никита не понимал, что значит «свои». Он стоял, будто между двумя мирами, тем, где ещё рисуют в тетрадях танки, и тем, где взрослые сидят на корточках. Физрук докурил и хлопнул Марата по плечу. — Ладно, пацаны, не задерживайтесь. Он ушёл обратно в школу, оставив за собой лёгкий след табачного дыма. Марат затушил сигарету, бросил окурок под подошву и раздавил его. — Пошли, — сказал он Никите. — Не пялься так. И они обошли угол здания, где за школой шла тропинка вдоль зарослей сирени. Где-то внутри у него зародилось желание стать таким же. Чтобы тоже кивали, говорили «свой». Чтобы тоже не дрожали руки, когда держишь сигарету. Они вернулись в класс. Во время урока Марат достал из сумки дохлую мышь и кинул в рюкзак девочке сидящей спереди них. Потом дёрнул ее за хвостик и спросил есть ли у нее ручка. Девочка полезла в рюкзак и завизжала на весь класс. Мел со свистом пролетел мимо головы Марата, ударился о стену и рассыпался белой пылью. — Вон отсюда! — выкрикнула учительница, покрасневшая от злости. Класс замер. Только девочка впереди всхлипывала, глядя в рюкзак, где на самом дне лежала крошечная, серая мышь с застывшими глазами. Марат, не торопясь, встал. На лице его играла ухмылка, наглая, самоуверенная, почти торжественная. — Что, не любите животных? — бросил он тихо, будто себе под нос, но достаточно громко, чтобы слышали. Учительница резко взмахнула рукой, указывая на дверь. — Вон, немедленно! С родителями после уроков! Марат пожал плечами, словно ему было всё равно, и, перекинув рюкзак через плечо, вышел из класса, не спеша. Дверь закрылась за ним с глухим щелчком. В классе разом начался шепот. Кто-то захихикал, кто-то смотрел на Никиту, ведь все знали, что они дружат. Учительница попыталась продолжить урок, но дети всё равно переглядывались. Никита сидел, опустив голову. Он чувствовал, как щеки горят, будто это он сам подкинул ту мышь. За дверью слышались шаги, глухие, тяжёлые. Марат стоял у окна, сунув руки в карманы, и насвистывал что-то себе под нос. Сквозь стекло его было видно. Уверенного, наглого, с чуть приподнятым подбородком. Никита смотрел на него и не понимал откуда в нём такая уверенность? Как будто всё, что происходит, его не касается. В конце урока, когда звенел звонок, Никита выглянул в коридор Марат стоял всё там же, облокотившись о подоконник. Он заметил Никиту, ухмыльнулся и сказал: — Видел, как орала? Никита кивнул, хотя внутри всё перевернулось. — Весело, — добавил Марат, достал жвачку и протянул одну Никите. Тот взял, не глядя, и сунул в рот. Они пошли вместе по коридору, и Никита, сам не замечая, старался идти в ногу. Вечером Никита сидел в своей комнате, освещённой только экраном смартфона. Он бездумно тыкал пальцем на видео, мемы, короткие ролики про игры и машины. Всё казалось каким-то липким и скучным, будто воздух застрял между окнами и шторами. На кухне гремела посуда, мама, судя по звукам, нервно перекладывала кастрюли. — Никита! — крикнула Диана из кухни. — Вынеси мусор и купи хлеба, пока не стемнело! Он промолчал, делая вид, что не слышит. Открыл новое видео про сборку радиоуправляемых моделей, почему-то вспомнилась машинка Марата. — Никита! — повторила она, уже громче. — Сейчас, — буркнул он, не отрываясь от экрана. Через пару минут Диана появилась в дверях, волосы собраны в пучок, лицо усталое, глаза прищурены. — Я тебе сказала вынести мусор. — Щас, мам… — "Щас" это когда? — в голосе её зазвенело раздражение. — Целый день сидишь, хоть бы помог! Он сделал вид, что не слышит. Тогда Диана подошла, выдернула у него из рук телефон и резким движением сунула в карман халата. — Всё. Без телефона. Иди, делай, что сказала. Никита тяжело вздохнул, закатил глаза и встал. — Почему я вечно выкидываю? — пробормотал он, направляясь к двери. — Что ты сказал? — обернулась Диана. — Ничего, — ответил он, уже натягивая кроссовки. Он хлопнул дверью так, что по стене прошла лёгкая вибрация. Никита взял мусор, швырнул в бак, потом всё-таки зашёл в магазин за хлебом, не из желания послушаться, а просто чтобы не было повода для новых криков. Когда вернулся, Диана уже сидела за столом с чашкой чая. — Садись, — сказала она спокойно. — Нам нужно поговорить. Никита сел напротив, глядя в стол. — Завтра мы улетаем, — начала она. — В Египет. — Что? — Я, ты и папа. Неделя отпуска. Всё уже забронировано. Никита моргнул, будто не сразу понял. — В Египет?.. — переспросил он. — А школа? — Я договорилась. — Она устало потерла лоб. — Тебе полезно сменить обстановку. Никита молчал. Он вдруг ощутил странную тяжесть в груди. Он хотел сказать, что не хочет ехать. Что хочет остаться. Что ему надо кое-что закончить. Но слова застряли где-то глубоко, как рыба, пойманная на крючок. — Ладно, — тихо сказал он. — Хорошо. Вечером Диана достала чемоданы из кладовки. Она аккуратно складывала вещи: рубашки, купальники, аптечку, крем от солнца. Всё, как по списку. Максим сидел за ноутбуком, просматривал какие-то документы, отвечал на итальянском коротко, не глядя: «Да», «Нет», «Положи туда». Никита сидел на диване, наблюдая, как мама методично перекладывает всё по кучкам. — Не забудь плавки, — сказала она, даже не обернувшись. — У меня есть, — ответил он. — Возьми запасные. — Зачем? — Просто возьми, Никита. — Голос у неё стал резче, и он замолчал. Позже, когда чемоданы стояли у двери, Мама наконец-то выдохнула. Никита лёг, но долго не мог уснуть. В голове мелькали картинки: гараж, костёр, Катя, Марат с удочкой у воды. Он не понимал, почему от этих воспоминаний внутри было так тесно. Утро началось в темноте. Мама разбудила его в пять: — Вставай, такси через двадцать минут. Никита натянул толстовку, взял рюкзак и молча пошёл за родителями. На улице было прохладно. Такси мягко катилось по пустым улицам. Максим в наушниках что-то слушал, Диана листала телефон, проверяя билеты. Никита смотрел в окно. Серое утро, редкие фонари, подъезды, знакомые вывески. В аэропорту пахло кофе и кондиционером. Очереди, чемоданы, объявления в громкоговорителях. Никита шёл за мамой, не вникая, просто делая шаг за шагом. Когда они сели в самолёт, Диана поправила его ремень, как будто он был маленький. — Будет немного шумно при взлёте, — сказала она. — Я знаю, — ответил он без выражения. Самолёт тронулся, за окном поплыли крыши и дороги, потом всё скрылось в облаках. Максим уже спал, Диана читала журнал, а Никита просто смотрел в иллюминатор. Когда они приземлились, солнце ударило в глаза. В аэропорту теперь пахло солью и чем-то сладким. Диана улыбнулась впервые за долгое время: — Выбрались хоть куда-то кроме дома, неужели. Они сели в туристический автобус. Мимо проносились пальмы, вывески на арабском, песчаные стены домов. Отель оказался большим, с бассейном и белыми лестницами. На ресепшене Диана говорила с администратором на английском, Максим стоял рядом, кивая. Никита чувствовал себя лишним. — Переоденься, — сказала мама. — Потом пойдём на пляж. Он молча достал из чемодана шорты. С балкона открывался вид на бесконечно синее море. Никита долго смотрел на него, пока мама внизу договаривалась о завтраке. Самолёт приземлился рано утром. Небо над городом было блеклым. Диана куталась в пальто, Максим шёл рядом с чемоданом, а Никита смотрел на изморозь на стёклах аэропорта и чувствовал, как всё вокруг кажется немного нереальным. После сухого, обжигающего ветра Египта холодный воздух обволакивал лицо мягко и хрустко, пахло снегом и бензином. Такси мчало мимо голых деревьев и припорошенных парковочных стоянок. Подворотни казались серыми, но родными. На крышах лежал первый снег. В окнах домов мерцали гирлянды: где-то к Новому году уже готовились. Дома всё выглядело по-прежнему. Диана включила чайник, Максим снял куртку, включил телевизор, а Никита разулся и постоял в коридоре, слушая, как потрескивает отопление. Вечером он подошёл к маме. — Мам, — сказал тихо. — Можно мне ноутбук? Диана посмотрела на него поверх чашки. — Зачем? — Учиться. И вообще… играть. У всех есть. Максим, не отрываясь от телевизора, вставил: — Купим. Пусть будет. Диана только вздохнула. — Ладно. После выходных сходим в магазин. Никита улыбнулся. На следующее утро снег лёг плотнее, тротуары стали скользкими, воздух резал нос. Никита шёл в школу, оставляя за собой чёткие следы на утрамбованном снегу. Дышалось свежо. На перекрёстках пар от дыхания поднимался вверх, таял, исчезал. Снег поскрипывал под ногами, за окном школы хлопали двери, где-то смеялись ребята. В фойе стоял гул, как на вокзале. Толпа сгрудилась у лестницы, и воздух был густой от запаха мокрой одежды, пота и дешёвого дезодоранта. Никита, сбрасывая снег с капюшона, замер на секунду, шум казался странным, злым. Кто-то смеялся, кто-то выкрикивал непонятные слова. Он осторожно подошёл ближе. — Эй, что там? — спросил у мальчишки с рюкзаком. — Старшие пацаны кого-то мутузят, — ответил тот с ухмылкой. Никита не поверил сразу. Но толпа гудела, и сквозь плечи, шапки, локти он всё-таки протиснулся вперёд. В центре, на холодной плитке, лежал Марат. Его куртка была расстёгнута, одна штанина порвалась, из носа текла кровь. Он пытался прикрыться руками, но кто-то в кроссовках с хрустом ударил его ногой в бок. — Сиги верни! — сказал один из старшеклассников, высокий, с короткой стрижкой. — Чмошник. Марат не отвечал. Только медленно повернул голову, и Никита увидел его глаза. Мутные, но не испуганные. Взгляд был прямой, почти спокойный. У Никиты всё внутри сжалось. Он хотел что-то сказать, шагнуть вперёд, но ноги будто приросли к полу. В груди тяжело билось сердце, воздух стал вязким. Старшеклассник снова занёс ногу, но тут кто-то крикнул: — Училка идёт! Толпа зашевелилась. Кто-то хихикнул, кто-то быстро натянул капюшон и пошёл к лестнице, делая вид, что ничего не было. Ещё через несколько секунд в коридоре остались только Марат и Никита. Марат медленно поднялся, держась за бок. Кровь тонкой струйкой текла по губе. Он отряхнулся, не глядя на Никиту. — Чё встал? — глухо сказал он. Никита стоял неподвижно. Он хотел спросить, кто это сделал, за что, почему не позвал его. Но слова застряли где-то в горле. Марат посмотрел на него. — Не смотри так. Всё нормально. Он пошёл к туалету, прихрамывая. Никита постоял в коридоре ещё несколько секунд, прислушиваясь к собственному дыханию. Потом всё-таки решился и пошёл за Маратом. Он приоткрыл дверь и увидел его у зеркала. Тот стоял, оперевшись руками о край умывальника, и тер лицо. Капли крови стекали в белую раковину, оставляя на эмали розовые разводы. На виске расплывалась свежая ссадина, губа была рассечена. — Марат… — неуверенно начал Никита. — Что случилось? Марат не ответил. Только взял туалетную бумагу и приложил к губе. Вздохнул коротко, резко. Потом бросил взгляд в зеркало не на себя, а на Никиту, стоявшего позади. — Где ты шлялся всю неделю? — буркнул он, глядя поверх плеча. Никита опешил. — В отпуске мы были, — ответил он. — В Египте. — В Египте, — повторил Марат, будто пробуя слово на вкус. — Круто. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего похожего на смех. Никита почувствовал, как горло сжимается. — Что не так? — начал он. — Даже не предупредил, — перебил Марат. Он отвернулся к зеркалу, провёл пальцем по разбитой губе, морщась от боли. Никита подошёл ближе. — Марат, кто это был? — спросил он тише. — Те долбаебы из девятого? Марат молчал, потом коротко кивнул. — Да. Они. — За что? — Да просто. — Он выдохнул, сжимая бумагу. — Им не понравилось, что я курил на их месте за школой. Мелочь. Он бросил туалетку в урну и посмотрел на Никиту. — Не переживай, всё нормально. Я разберусь. Никита хотел что-то ответить, но Марат уже прошёл мимо него и вышел в коридор, оставляя за собой запах крови и дешёвого мыла. Снег за окном стал плотным, не тающим, как раньше, а сухим, скрипучим. Город будто выдохнул после долгой осени: дворы укрылись белыми слоями, окна засветились гирляндами, на остановках продавали мандарины и хлопушки. В школе уже стояла кривоватая ёлка, совершенно но пахнущая хвоей. Уроки стали короче, все ждали праздника. На переменах обсуждали подарки, у кого какая гирлянда, у кого ёлка настоящая, а у кого пластиковая. Когда начались каникулы, Никита первым делом пошел к Марату во двор. Снег был свежий, шаги утопали почти по щиколотку. Возле гаражей уже темнело, небо становилось густо-синим, фонари ещё не загорелись. Марат стоял у лавки, кормил Джастина чем-то из пакета. — Привет, — сказал Никита. — Привет. — Марат улыбнулся коротко. Они постояли немного молча, слушая, как собака хрустит сухариками. — Пошли к гаражам, — сказал Марат. — Я сейчас, подожди секунду. Он развернулся и побежал к своему подъезду быстро, чуть подпрыгивая, оставляя за собой ряд следов. Никита остался стоять, глядя ему вслед. Из окон дома лился тёплый жёлтый свет, в окнах уже мелькали силуэты, кто-то ставил ёлку, кто-то развешивал мишуру. Через пару минут Марат вернулся. В руках огромная коробка в блестящей обёртке, перевязанная красной лентой. От холода лента чуть потрескивала. Марат поставил коробку на скамейку, отряхнул перчатки и улыбнулся: — Ну что, с наступающим, что ли. Никита уставился на коробку, не веря глазам. — Это… мне? — Тебе, кому ж ещё, — сказал Марат, поправляя ленту. — Не бойся, не взорвётся. Он говорил спокойно, но в голосе слышалась лёгкая гордость, будто он сам сделал нечто важное. Вокруг тихо падал снег, редкие хлопья садились на крышку коробки. Где-то вдалеке хлопнула петарда. — Открывай, — сказал Марат, засунув руки в карманы. Никита осторожно сорвал бумагу, чувствуя, как сердце стучит всё громче. Под слоем обёртки показалась картонная коробка. Он поднял крышку и замер. Внутри лежала та самая машинка. Почти такая же, как раньше, только теперь собранная до конца, с новыми колёсами, аккуратно покрашенная уже в синий цвет. На капоте тонко выведенные буквы: "GRadus". — Я доделал, — сказал Марат. — Пульт, мотор, всё как надо. Теперь она едет. Никита не знал, что сказать. Он только провёл пальцами по глянцевому, прохладному корпусу. Снег ложился на машинку, и ему вдруг стало трудно дышать, то ли от стыда, то ли от радости. — Спасибо, — выдохнул он. — Да ладно, — отмахнулся Марат. — Просто подарок. Новый год же. Он улыбнулся. Никита в этот момент понял: не бывает ничего сильнее, чем когда тебя прощают, даже если ты этого не заслужил. Они ещё немного посидели молча у гаражей, глядя, как снег ложится на крышу коробки, на следы у их ног. Марат рассказывал что-то про новый движок, про то, что теперь машинка сможет даже по льду ехать, если чуть смазать колёса. Никита кивал, но почти не слушал. Внутри у него нарастало странное, тупое чувство, будто изнутри его кто-то медленно распирает. Всё, что ещё минуту назад казалось важным, стало каким-то нелепым. Этот подарок. Коробка. Синяя краска. Лента. Почему Марат вообще решил ему что-то дарить? Зачем? Будто жалко стало. Будто он какой-то ребёнок, которому нужно подачку сунуть. Марат посмотрел на него, улыбнулся без подозрений, просто по-доброму. — Только смотри, аккуратно, ладно? Я долго возился. — Ага, — буркнул Никита. — Спасибо. Он поднялся, сунул машинку под мышку и пошёл домой. Марат махнул ему рукой, а Никита даже не обернулся. По дороге он шёл быстро, почти не чувствуя холода. Воздух был резкий, мокрый, снег лип к ботинкам. В груди всё сжималось. Он не понимал, зачем злится, просто злился. На Марата, на себя, на всё. За то, что Марат всегда спокойный. Что у него всё получается. Что его все слушают. Что даже подарить что-то он умудрился первым. Возле мусорных баков, у третьего подъезда, он остановился. Постоял пару секунд, потом поднял крышку. Машинка сверкнула синим в тусклом свете фонаря. Он бросил её внутрь. Послышался глухой звук, пластик ударился о металл. Никита опустил крышку и пошёл дальше. Снег падал густо, быстро, под ногами всё хрустело. Где-то за окнами уже горели гирлянды, смеялись дети, пахло мандаринами. А он шёл один, с пустыми руками и злостью. Новый год прошел скучно. Мама что-то готовила с самого утра, а папа забурился в своем кабинете. В полночь Никита из своей комнаты даже не вышел, родители отмечали сами. Оно и к лучшему, все равно он там был бы лишним. На следующий день мама потащила Никиту в гости к Аделине. Диана любила ездить к ней, чувствовала себя обязанной перед ней, как будто Аделина была для нее мамой, которую та так любила навещать. На их веранде висела тусклая гирлянда, которую, казалось, никто не включал уже годами. Диана поднималась по ступенькам, держа в руках коробку с пирогом, который купила в кондитерской, а Никита, едва дождавшись, пока дверь откроют, ворвался в дом, шумно разуваясь и оглядываясь по сторонам. — Добрый вечер! — бабушка Марата улыбнулась, приглаживая седые волосы. — Сколько лет, сколько зим. Проходите, С Новым годом, любимые мои. Изнутри доносилась музыка, что-то глухое, с хрипящими басами. Никита сразу направился туда. Марат сидел у окна, на коленях у него лежала деталь от какой-то модели самолёта, на столе инструменты, провода, тюбик клея. Он поднял голову и улыбнулся не сразу, будто только сейчас вспомнил, что нужно. — Здарова, — сказал он тихо. — Привет! — Никита сразу же гордо расправил плечи. — Слушай, мне на Новый год родители ноутбук подарили! Крутой, игровой. Там подсветка, видеокарта нормальная, даже «танки» летают! Он говорил быстро, с какой-то нервной радостью, будто этим ноутбуком хотел заполнить всё пространство между ними, как доказательство, что у него теперь тоже есть что-то крутое, своё. Марат молчал, лишь кивнул, вставил кусочек крыла в паз и прижал пальцем. — Классно, — наконец сказал он. — А ты что на нём делаешь? — Да всё! — Никита засмеялся. — Играю, фильмы смотрю, ну и вообще… теперь у меня тоже кое-что есть. Марат кивнул снова, не отрывая взгляда от модели. Никита вдруг почувствовал, что его слова повисли в воздухе, будто ударились о стекло. — А ты? — спросил он после паузы. — Чего собираешь? — Самолёт, — ответил Марат. — Он, если мотор вставить, сможет летать. В горле Никиты встал ком, а внутри то же странное чувство, что и в тот вечер, когда он выбросил машинку. Никита стоял у двери, раскачиваясь с пятки на носок, глядя, как Марат аккуратно вставляет моторчик в корпус самолёта. Комната пахла клеем и чем-то тёплым, вроде пряников, наверное, бабушка только что пекла. — А тебе чё подарили? — спросил Никита, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Марат поднял глаза, будто не сразу понял вопрос. Потом кивнул в сторону кровати. Там, у подушки, лежала пара вязаных тапочек с узором из разноцветных ниток, кривых, как будто сделанных наспех. — Вот, — сказал он, чуть улыбнувшись. — От бабушки. — Только это? — Никита не удержался. — Ага. — Марат пожал плечами. — Она каждый год что-нибудь вяжет. Прошлый раз шарфик был. Никита замялся. Он хотел пошутить, что тапочки это не подарок, а наказание, но почему-то не смог. В горле пересохло. Марат тем временем натянул один тапок на ногу, потом другой. Подошёл к окну, подул на стекло и пальцем нарисовал что-то вроде самолёта. — Зато тёплые, — сказал он, не поворачиваясь. — А у тебя ноутбук, да? Наверное, там всё летает как в кино? Сможешь игры качать, это же круто! Никита почувствовал, что краснеет. Он не знал, что ответить, хвастаться было теперь неловко, а сказать «поменяемся?» звучало бы глупо. Он просто стоял, глядя на тапочки, и вдруг подумал, что, может быть, Марат совсем не обижен. Может, ему и правда хватает вот этого, теплоты, запаха пряников, бабушкиного голоса с кухни. А потом Марат повернулся, улыбнулся как-то очень тепло и добро сказал: — Пошли лучше чай пить. Она печенье напекла. Никита не понимал, откуда в Марате столько спокойствия, столько какой-то странной, тихой доброты. Казалось, он просто не замечает всего, ни злости, ни зависти, ни обид. Или делает вид, что не замечает. Может, просто не хочет. Они прошли на кухню. Из окна тянуло холодом, но в комнате было уютно, пахло печеньем, хлебом и вареньем из вишни. На столе стояла миска с сахаром, в чашке плавала ложка. Бабушка повернулась, улыбнулась им и поставила перед Маратом кружку какао. — Пей, солнышко, остынет, — сказала она и, проходя мимо, провела ладонью по его голове. Марат опустил глаза и что-то тихо пробормотал в ответ, будто стеснялся. Никита сел рядом. Бабушка поставила перед ним блюдце с курабье, спросила, будет ли он тоже какао. Никита кивнул, хотя не хотел. Ему казалось, что этот жест слишком домашний, слишком нежный, будто не для него. Он смотрел, как Марат ест, как отпивает глоток и вытирает губы рукавом. Смотрел на бабушку, которая села напротив, положив руки на стол. Она всё время что-то рассказывала, про рынок, про соседку, про внучку из третьего подъезда. А Марат слушал, улыбался и кивал. И в этот момент Никита почувствовал что-то вроде пустоты. Не зависть даже, что-то глубже. Как будто у него никогда не было ничего похожего на это: ни этого тепла, ни спокойного голоса, ни руки, которая просто гладит по голове. Он сидел, глядя на кружку, и вдруг понял, что ему стало грустно. Очень.