Часть 8

Прошёл почти год. Зима сменилась весной, потом летом, потом снова серым, тоскливым ноябрём. Школа шла своим чередом, оценки, перемены, редкие разговоры, короткие встречи. Никита уже почти привык к тому, что Марат живёт где-то рядом, но как будто на другой планете. Они виделись редко, обменивались короткими «привет» и «пока», и всё. А потом, в один вечер, Диана позвала Никиту на кухню. Она стояла у плиты, что-то мешала в кастрюле и не смотрела на него. — Никита, — сказала она, — у Марата… трудности дома. Его бабушка в больнице. Никита молчал, не зная, что сказать. — Поэтому он… поживёт у нас, пока всё не наладится. Слова прозвучали спокойно, но внутри у Никиты всё скрутило. — У нас? — переспросил он. — В моей комнате? Диана кивнула. — Это ненадолго. Будь вежлив, ладно? Ему сейчас нелегко. Вечером позвонили в дверь. На пороге стоял Марат с сумкой через плечо, в старой куртке, с опущенными глазами. Диана сказала «проходи» и сразу увлекла его на кухню, накрывая ужин. Никита остался стоять в коридоре, глядя, как друг снимает ботинки. Марат не поднял головы. Не улыбнулся. Даже не сказал «привет». Просто кивнул. Позже, когда ужин закончился, Диана велела Никите помочь застелить кровать. Марат молча поставил сумку у стены, сел на край дивана и уткнулся взглядом в пол. В комнате повисло что-то тяжёлое, не тишина, а будто воздух стал плотным. Никита сел на свою кровать, не выдерживая этого молчания. — Эй… ну, если что, можешь брать мой плед. Он тёплый, — сказал он, стараясь, чтобы прозвучало непринуждённо. Марат не ответил. Только кивнул снова. Потом лёг, отвернувшись к стене. В темноте Никита лежал и слушал, как тот дышит. И всё думал, почему-то чувствуя не радость, не сочувствие, а странную, глухую тревогу, как будто что-то в мире повернулось не так. Первые дни Марата в их доме были тихими, как будто в квартире поселилась тень. Он ходил медленно, почти бесшумно, всё время стараясь не мешать. Диана с самого начала относилась к нему сдержанно, как к гостю, который затянулся надолго. Она не повышала голос, но её интонации были холодными и ровными, как лезвие. Первый ужин стал началом её «уроков». Они сидели вчетвером за большим, блестящим столом, покрытым белоснежной скатертью. Диана принесла запеканку, Максим молча, по своему обыкновению разлил вино. Марат сидел неловко, на краю стула, с опущенными плечами. Когда Диана сказала: — Приятного аппетита, — он просто взял вилку и начал есть. — Подожди, — резко произнесла она. Марат поднял глаза, растерянный. — У нас принято начинать после главы семьи, — пояснила Диана, указывая на Максима. — И с прямой спиной, пожалуйста. Не сутулься. Марат выпрямился, неловко опустил вилку. Щёки у него порозовели. Максим молчал, ел медленно, с видом человека, которому всё это неинтересно. Никита смотрел то на мать, то на друга, и чувствовал, как внутри всё сжимается от неловкости. — И нож держи правильно, — добавила Диана через минуту. — Не как ложку. Марат поправил. — Вот так. Молодец. И локти со стола. Каждый приём пищи превращался в маленький экзамен. Если Марат случайно брал хлеб руками, а не щипцами, если пил воду, не дождавшись тоста, или ставил стакан не на подставку Диана мягко, но твёрдо поправляла. — У нас не принято так делать. — Посуда кладётся справа. — Передай соль, пожалуйста, не тянись через стол. Марат кивал, не спорил. Он старался запомнить всё. Но чем больше Диана говорила, тем тише он становился. Иногда, когда она отворачивалась, он тайком подкладывал кусочек мяса под стол Джастину, который, привыкший следовать за ним повсюду, теперь жил на балконе. А Никита наблюдал за всем этим и никак не мог понять: почему ему, выросшему в этом доме, от этих правил становилось тошно, а Марат, чужой, принимал их спокойно, почти покорно. Однажды, когда Диана вышла из кухни, Никита наклонился и прошептал: — Можешь есть, как хочешь. Она просто... ну, любит, когда всё по её. Марат пожал плечами, спокойно доел и сказал: — Пусть любит. Главное, что кормит. И в его голосе не было ни злости, ни обиды. Только усталость тихая, взрослая, будто он давно уже научился мириться с тем, что нельзя изменить. Ночами в комнате стояла особенная тишина, не та, что бывает после уличного шума, а глухая, домашняя, когда слышно, как тикают часы на кухне и как по батарее тихо стучит вода. Никита уже почти засыпал, когда впервые заметил, что Марат не ложится. Тот встал с кровати, босиком подошёл к окну, закрыл шторы, потом опустился на колени у своей постели. Спина у него была прямая, руки сложены, голова чуть опущена. Он что-то шептал, совсем тихо, еле слышно, будто боялся потревожить друга. Никита сначала подумал, что Марат что-то ищет под кроватью, но потом понял... он молится. Шёпот звучал ровно, ритмично, как будто в нём были слова, повторяемые изо дня в день. Порой между ними возникала пауза, долгая, почти осязаемая. В такие минуты Марат просто стоял на коленях, не двигаясь, словно ждал, что кто-то ответит. Никита лежал, отвернувшись к стене, слушал, и почему-то внутри всё сжималось. Это выглядело странно. В этом было что-то такое, чего Никита не понимал. Слишком личное. Он пробовал расслышать слова, напрягал слух, но улавливал только отдельные фразы, смазанные дыханием: «...береги... бабушку... если можно...» «...пусть всё... хорошо будет...» Иногда, после молитвы, Марат просто сидел на полу, глядя в одну точку. Потом ложился, не включая свет. Никита однажды спросил утром, невзначай, застёгивая рубашку: — А с кем ты там по ночам разговариваешь? Марат посмотрел на него спокойно и ответил: — Ни с кем. И больше ничего не сказал. Максим первое время будто не замечал, что в доме появился кто-то ещё. Он ходил по квартире с тем же невозмутимым видом в своём сером халате, с чашкой кофе в руке и телефоном, на котором постоянно что-то смотрел или читал. Марат мог пройти мимо, сказать «доброе утро», но Максим не отвечал. Иногда только коротко кивал, как кивают прохожим на улице, и сразу отворачивался. Для него Марат, кажется, был не человеком, а предметом мебели, появившимся без спроса. Его присутствие никак не вписывалось в строгий порядок Дианы и в привычный, тихий мир их дома. Даже за столом Максим почти не поднимал глаз, говорил с Дианой коротко, отрывисто, на своём итальянском, как будто боялся, что русский язык испортит ему настроение. Но Марат не сдавался. Он словно решил, что сможет с ним подружиться или хотя бы добиться, чтобы тот заговорил с ним. Иногда, когда Максим читал газету на балконе, Марат подходил, начинал говорить на английском: — Good morning, sir. How are you today? Максим даже не отрывал взгляда от страницы. — Bene, — отвечал он спокойно, по-итальянски, и делал глоток кофе. — What does it mean? (Что это значит?) — спрашивал Марат, улыбаясь. Максим молчал. — Bene, bene, — повторял он потом, махнув рукой, как будто отгонял назойливую муху. Но Марат снова возвращался. Он приносил словарь, листал его прямо рядом с Максимом, пытался перевести что-то, задавал вопросы: — "Casa" — это дом, да? А "famiglia"? — Семья, — ответил тогда Максим, не выдержав, впервые глянув прямо на него. — Famiglia, — повторил Марат, будто пробуя это слово на вкус. После этого Максим снова надолго замолчал, но с тех пор хотя бы не отмахивался. Иногда, проходя мимо, мог сказать короткое «ciao» — почти без выражения, но всё же обращённое к нему. А Марат отвечал так радостно, будто это было самое важное слово на свете. Максим имел в доме отдельный кабинет, комнату с массивным деревянным столом, большими окнами и высоким кожаным креслом, в котором он сидел, когда работал или просто не хотел никого видеть. Для Никиты это место было особенно загадочным и закрытым. Он с детства знал: туда нельзя. Даже когда дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло запахом кофе и табака, Диана всегда говорила строго: — Папа занят. Не мешай. Но через пару недель после того, как Марат поселился у них, Никита заметил, что двери в кабинет теперь почти всегда открыты. И что за столом напротив отца сидит Марат. Сначала тихо, на краешке стула, просто смотрел, как Максим работает. Потом тот приносил ему кофе, или газету, или что-то спрашивал, переводя слова с итальянского. Максим, к удивлению Никиты, не гнал его. Иногда даже что-то объяснял, указывая пальцем в экран ноутбука или в старую книгу, исписанную мелким почерком. Никита стоял в дверях, наблюдая, как Марат что-то пишет в тетрадке, а отец одобрительно кивает. Сцена выглядела так, будто Марат был сыном, а не он. — Пап, — как-то спросил Никита за ужином, — а почему Марату можно сидеть в твоём кабинете, а мне нельзя? Максим не оторвал взгляда от телефона. — Lui aiuta (Он помогает) — Чем? — спросил Никита, стараясь не повысить голос. — Sta imparando la lingua. Gli fa bene. (Учит язык. Полезно для него) Никита опустил глаза в тарелку, чувствуя, как внутри всё кипит. Он вспомнил, как однажды ещё год назад зашёл туда без спроса. Хотел просто посмотреть. Максим тогда сорвался на крик, выхватил из его рук телефон и сказал на своем итальянском: — Это не игрушки. Убирайся. А теперь Марат сидит там каждый день. Часами. Иногда до позднего вечера. Он слышал, как они смеются, как Максим что-то рассказывает, даже иногда повышает голос, но не сердито, с интересом. И это бесило Никиту до дрожи. Он ловил себя на том, что ходит мимо двери нарочно тихо, чтобы не заметили, но достаточно близко, чтобы слышать их голоса. Иногда шептал под нос: — Помощник нашёлся. Учёный хрен. А вечером, лёжа в кровати, он слушал, как Марат возвращается из кабинета. Тот пах табаком и кофе, ставил на стол новые книги и выглядел спокойным, каким-то собранным, будто мир вокруг стал для него понятнее. А Никита лежал в темноте и думал, что впервые в жизни чувствует себя в собственном доме лишним.