Часть 10

Первые недели после исчезновения Марата в доме стояла странная тишина. Такая, как бывает после грозы, когда ещё пахнет мокрым воздухом, но уже ясно что буря ушла. Никита быстро привык. Он снова ел за столом напротив родителей, снова засыпал в комнате один. По утрам не слышал, как кто-то гремит кружкой или шепчет молитвы перед сном. Мама вроде бы успокоилась, хотя иногда всё ещё смотрела на пустую кровать в углу и поджимала губы. Никита жил как раньше. Школа, репетиторы, английский, по вечерам игры в ноутбуке. Иногда он специально проходил мимо автомойки, где однажды видел Марата, но только теперь там стояли новые ребята, шумно смеялись, крутили шланги. А вот знакомого лица среди них больше не было. Учителя тоже перестали спрашивать. Сначала говорили, что Марат заболел, потом что перевёлся. А потом просто забыли. Его фамилия всё реже появлялась в списках. Никита не говорил о нём. Никому. Даже себе. Но иногда, проходя по коридору, ловил себя на мысли, что ищет взглядом знакомую фигуру, сутулую, в чёрной толстовке, с вечной ухмылкой. Весной, когда растаял снег, он заметил, что с клумбы у школы кто-то выдернул все тюльпаны. Учительница возмущалась, дети смеялись. А Никита почему-то подумал что это бы сделал Марат. Весна пришла рано, с талыми лужами под окнами школы и сонным солнцем, которое уже не пряталось за тучами. Никита стоял у входа, держа в руке портфель и слушая, как гудит коридор. Марата больше никто не вспоминал. В один из таких дней он заметил Беку. Тот сидел у окна, жевал ручку, щурился от света и рисовал что-то на полях тетради. С тех пор как случилась та история с машинкой, они почти не разговаривали. Даже смотрели друг на друга как чужие. — Место свободно? — тихо спросил Никита, показывая на парту рядом. Бека поднял глаза. Долго молчал. Потом пожал плечами. — Садись, — сказал просто. С этого всё и началось. На переменах они сначала просто сидели молча, один рисовал, другой смотрел в окно. Потом начали говорить. Сначала про уроки, потом про игры, про одноклассников, про учительницу биологии, которая пахла валерьянкой и всегда путала их фамилии. Через неделю они уже вместе ели булочки в столовой, играли в телефон на задней парте, списывали друг у друга домашку. Всё словно вернулось на круги своя, только внутри Никиты оставалась лёгкая неловкость будто он изменяет кому-то, кого больше нет. Однажды на уроке истории Бека пихнул его локтем и шепнул: — Помнишь, как Марат дразнил училку по физике? Никита не сразу ответил. Просто кивнул. — Он, конечно, был придурком, — продолжил Бека, — но с ним хоть не скучно было. Никита ничего не сказал. Смотрел на тетрадь, где рукой машинально написал: «М.» — и быстро стёр. С каждым днём они с Бекой становились ближе. Сидели за одной партой, вместе шли домой, болтали по пути о пустяках. Но иногда, когда Бека смеялся открыто и громко, Никите вдруг слышалось другое: смех Марата, тот самый, немного хриплый, будто он смеялся даже тогда, когда было больно. Но время шло. Никита подрос, вытянулся, плечи окрепли, голос стал чуть ниже, уже не мальчишеский. За последние полгода жизнь закружилась, будто его подхватила волна. Сначала Испания и её барселонские улицы, пахнущие морем и жареными каштанами, узкие переулки, где от стен шёл зной, а Диана, смеясь, учила его говорить gracias. Потом Италия и её шумные кафе, горячий кофе на углу, где Максим показывал на вывески и что-то объяснял, жестикулируя, будто всё вокруг было создано для него. Флоренция, Рим, Венеция, названия звучали как музыка. Никита шёл за родителями, слушал их разговоры о музеях, венецианском стекле и архитектуре. Потом Франция. Париж. Город, где всё казалось слишком красивым, слишком идеальным. Диана щёлкала фото на каждом углу, Максим спорил с таксистом о цене, а Никита просто шёл по мосту через Сену и думал, что ему почему-то скучно. Как будто за всем этим блеском не хватало чего-то важного, грязного снега под окнами, запаха дешёвого табака в школьном дворе, звука чужого смеха, от которого щемило в груди. Он сидел в номере отеля, за открытым окном слышно было, как на улице кто-то играл на аккордеоне. Диана в соседней комнате складывала покупки, Максим звонил кому-то по работе. Снаружи огни Парижа отражались в стекле, как маленькие звёзды. К концу поездки Никита уже мог спокойно заказать еду в кафе или спросить дорогу. Он выучил десятки итальянских слов, не только нужных, но и тех, что ему просто нравились на слух: ciao, andiamo, ragazzo, va bene. Он говорил их с таким старанием, будто хотел хоть немного прикоснуться к той жизни, в которой отец чувствовал себя как дома. Максим иногда поправлял его произношение, усмехался, когда Никита сбивался, и кивал мол, молодец. Когда пришло время возвращаться, всё казалось каким-то слишком быстро пролетевшим. Самолёт взмыл над морем, и Никита смотрел в иллюминатор, как золотистая полоса света тянется вдоль горизонта. Он думал, что вот сейчас вернутся домой, и всё снова станет таким, как было. Но почему-то не хотелось. Аэропорт встретил их серым небом и холодом. Дул ветер, пахло снегом. На стоянке машины стояли, покрытые тонким слоем льда. Максим ругался, пока заводил двигатель, Диана кута­лась в шарф, а Никита просто молчал, чувствуя, как мороз кусает пальцы сквозь перчатки. Когда они въехали в город, за окнами мелькали знакомые дома, уличные фонари, пешеходы с пакетами, дети в пуховиках. На перекрёстке кто-то лепил снеговика, и воздух был густой, зимний, будто застоявшийся после праздников. Они доехали до подъезда, выгрузили чемоданы. В квартире пахло пылью и застоявшимся воздухом. Диана тут же принялась проветривать комнаты, Максим ушёл звонить кому-то по работе, а Никита стоял в прихожей, снимая ботинки, и думал, что всё здесь будто уменьшилось, потолки ниже, свет тусклее, стены бледнее. Он прошёл в свою комнату, включил настольную лампу и бросил взгляд на окно. Снег за стеклом падал медленно, беззвучно. Он достал из чемодана словарь, пролистал страницы и тихо шепнул: — Casa. Дом. Но почему-то это слово вдруг показалось ему чужим. В один из дней Диана по традиции решила навестить Аделину, у которой она не была с прошлого нового года. Никита этому не обрадовался, потому что каждый раз мама брала его с собой, даже если тот не хотел. Он уже не помнил как выглядела Аделина, даже почти забыл как выглядел Марат, который в один день просто пропал со всех радаров. Диана заранее купила подарок для бабушки, тёплое шерстяное одеяло в цветочек. Когда они подъехали к их дому, Никите почему-то стало неловко. До квартиры они поднялись пешком. Мама постучалась и через пару минут старенькая дверь распахнулась. Марат увидел Никиту, подтянутого, аккуратно одетого, с новым телефоном в руках. — О, Привет! — Никита широко улыбнулся, стараясь не выдать волнения, — Мы к вам в гости! — Проходите, — Марат кивнул, пропуская их внутрь, как ни в чем не бывало. Бабушка сидела на кухне и пила чай, когда она увидела в коридоре Диану, тут же обрадовалась как-то по-детски и пригласила её за стол, а Марат повёл Никиту к себе в комнату. Как только Никита зашёл, он сразу заметил Джастина, который поднял голову с коврика и лениво завилял хвостом. — Я и забыл что у тебя есть собака, — воскликнул он, присаживаясь на корточки, — Круто! А мне родители не разрешают… — А вот он тебя помнит, — спокойно ответил Марат, садясь рядом. Никита погладил собаку, но в его глазах мелькнула зависть. Потом он заметил статуэтку: маленького льва с гордо поднятой головой, который стоял на полке. — А это что? — Подарок, — коротко ответил Марат. — Классная… — Никита взял её в руки, внимательно осмотрел. — Я бы такую тоже хотел. — Бери, — тихо сказал Марат. Он знал, что у Никиты было много игрушек, гаджетов, но всё равно ему всегда хотелось чего-то ещё. — У тебя хоть и не так богато, но всё такое… домашнее, что ли, — неожиданно сказал Никита, забирая статуэтку себе. — Главное не вещи, а то, что они значат, — пожал плечами Марат. Никита задумался. Ему было сложно понять, но он уважал Марата. И, несмотря на зависть, они всё равно оставались друзьями. Гости сидели за столом, бабушка улыбалась, угощая Диану чаем, а Никита всё ещё вертел в руках статуэтку льва. — Он крутой, — снова сказал он. — Лев? — Марат бросил взгляд на фигурку. — Да, — кивнул Никита, — я поставлю его возле кровати. — Хорошо, — улыбнулся Марат и отпил горячий чай из кружки. — А где ты был? — неловко спросил Никита. Для него всё ещё было странным видеть друга спустя столько времени, а вот для самого Марата, казалось, это было совсем обыденным. — Ухаживал за бабушкой, — тихо сказал он, — Прости, что вот так исчез, не предупредив. Никита кивнул, хоть ему и было плевать на то, чем он занимался, но внутри почему-то стало теплее от этого извинения. Через пару часов они уже стояли в прихожей, натягивая обувь. Марат проводил обоих, пожелав хорошего вечера и улыбнулся в след, так, словно совсем на них не обижался. Никите стало так приятно от этой улыбки, что на мгновение он почувствовал себя виноватым, за то, что завидовал ему столько лет. Но быстро отмахнулся от этого чувства, стоило ему вернуться домой. Шли годы. Никита вырос, уже не мальчик, но всё ещё не взрослый. Учился в старших классах, носил наушники, стал молчаливым. Дом изменился, стал тише, холоднее, будто вместе с детством из него ушло что-то важное. В один серый, промозглый день Диана вошла в его комнату с чемоданом в руках. Она была напряжена, говорила быстро, будто боялась, что, если остановится хоть на секунду, передумает. — Никита, — сказала она, — мы с папой улетаем. — Куда? — спросил он, не отрываясь от телефона. — Надолго, — тихо ответила она. — Работа. Там… лучше условия. — А я? — поднял он глаза. — Ты… ты с сестрёнкой поживёшь у тёти. Недолго. Сестрёнка стояла в дверях, прижимая к себе плюшевого зайца. Она не понимала, что происходит, только тревожно смотрела на маму. Никита встал, глядя на чемоданы, которые мама уже закатывала в коридор. — То есть… вы уезжаете и просто оставляете нас? — спросил он. Диана глубоко вздохнула: — Не начинай, Никита. Это временно. Мы скоро вернёмся. Ты уже взрослый, я на тебя надеюсь. Тётя жила в соседнем районе, в старом доме с облупившейся штукатуркой и вечным запахом варёного лука в подъезде. Диана перевезла туда их вещи на такси, несколько сумок, два чемодана, пакет с книгами и плюшевого зайца сестры. Никита стоял у двери и смотрел, как мать суетится, пытаясь всё разложить по местам. Когда всё было готово, она обняла их быстро, неловко. Сестрёнка заплакала. — Мам, не уезжай… — прошептала она. Диана стиснула губы, погладила её по голове, не сказав ни слова, и вышла, закрыв за собой дверь. Из окна Никита видел, как их машина отъезжает от двора, как снег, сыпавшийся с утра, ложится на крышу багажника. Потом машина свернула за угол и всё. В комнате стало тихо. Никита сел, уставился в окно и впервые за долгое время почувствовал ту же пустоту, что и тогда, когда исчез Марат. Тётя уходила рано, ещё до того, как солнце поднималось над домами, и возвращалась поздно, усталая, молчаливая, с красными руками от вечной посуды и химии. Она часто ставила кастрюлю на плиту и говорила Никите: — Поставь сестре поесть, если проголодается. А потом снова исчезала до ночи. В квартире стоял тусклый свет, обои отходили на углах, подоконники были завалены старыми газетами и лекарствами. Никита быстро понял, что теперь его никто не ждёт. Можно было не приходить домой сразу после школы, можно было не делать уроки, не объяснять, где был. Он стал уходить всё дальше за гаражи, к стадиону, потом в старый микрорайон, где когда-то гулял с Маратом. Однажды там он снова встретил Беку. Тот тоже сильно изменился, подрос, стал сутулый, с сигаретой в зубах и блестящими, чуть настороженными глазами. — О, Никит, — сказал он, прищурившись, — Привет. Думал, уже в свой Египет насовсем укатил. — Вернулся, — коротко ответил Никита. — Ну, раз вернулся, пошли. Показать кое-что хочу. С тех пор они снова начали гулять вместе. Бека знал каждый закоулок, каждый дом, где можно пролезть через дырку в заборе, каждый подвал и чердак. Чаще всего они шли к старой заброшке, той самой, где Никита когда-то, мальчишкой, увидел бомжа и сбежал, задыхаясь от страха. Теперь страха не было. Они сидели у выбитых окон, курили, бросали камни в снег и разговаривали. Бека смеялся громко, хрипло, рассказывал байки про “местных духов”, про нариков, которые будто бы видели в подвале “человека без лица”. А Никита слушал и кивал. Иногда молчал долго, глядя на ту самую дверь, из которого когда-то выбежал прочь. Теперь ему казалось, будто всё вернулось на круги своя. Марата он не видел с тех пор. Иногда, когда шел по улице, ему чудилось вот сейчас мелькнёт знакомая походка, смех из-за угла, голос. Но нет. Прошло уже больше двух лет. Марат будто растворился. Никите исполнилось четырнадцать. Зимой снег лежал грязными сугробами, и город был серый, как старое фото. Днём он получил пару коротких сообщений от матери, что они с отцом его поздравляют, что “подарок переведём позже”. Тётя принесла из магазина торт “Прага”, поставила на стол, задула свечи вместе с ним и тут же ушла спать, ей утром на работу. Вечером Никита написал Беке. “Пошли ко мне. Отметим.” Бека не заставил себя ждать, пришёл через двадцать минут, с двумя знакомыми ребятами постарше. Один с серёжкой в ухе, другой в рваной куртке. У них в пакете звякало стекло. На кухне пахло табаком и дешёвым пивом. Никита достал из холодильника колбасу, нарезал, будто для приличия, а потом сел за стол и открыл первую бутылку. Горечь обожгла горло, голова закружилась. Сначала он смеялся над каждой шуткой, потом говорил громко и смело, как взрослый. Бека, захмелев, рассказывал истории про старшеклассников, про девчонок, про ночные драки у стадиона. Ребята слушали вполуха, подливали себе и орали в телефон музыку. К полуночи всё превратилось в хаос, на столе валялись пустые бутылки, окурки в чашках, крошки и пролитое пиво. Кто-то открыл окно, и в кухню хлынул холодный воздух. Никита стоял, держась за подоконник, глядя на снег, падающий в свете фонаря. Он вдруг почувствовал странную тяжесть, не пьяную, а какую-то другую. Словно где-то там, за окнами, кто-то по-прежнему ждал его. Может, бабушка Марата, может, сам Марат, тот, который когда-то учил, что взрослые ругаются, потому что заботятся. А он просто вырос и стал похож на всех остальных. Под утро Бека уснул прямо на полу. Никита сидел на кухне, пил остатки тёплого пива и слушал, как за стеной тихо храпит тётя. Снег всё падал и падал. Эрика Никита встретил случайно после школы, у остановки. Тот стоял с рюкзаком, заваленным значками и брелками, ел корн-дог и что-то напевал под нос. На вид обычный парень, чуть ниже Никиты, с мягкими чертами лица и на удивление доброй улыбкой. Он учился в соседней школе, знал всех во дворе, быстро со всеми здоровался, словно жил здесь всю жизнь. — Эй, кореец, — крикнул Никита, когда тот прошёл мимо, — рис похавал, можно и домой? Эрик замер, не сразу поняв, потом смущённо усмехнулся: — Привет. Никита фыркнул. Ему почему-то хотелось проверить этого парня, слишком уж он был лёгкий, будто ничего не замечал вокруг. Когда они оказались на одной площадке, Никита, Бека и ещё двое старших начали кидать в него снежки. Эрик отмахивался, смеялся, а потом кинул в ответ и попал Никите прямо в лицо. Все загоготали. — Слышь, сука! — сказал Бека. — Может, тебе ебальник начистить? — Ага, — усмехнулся Никита, стирая снег с губ. — Чурка узкоглазая. Эрик молчал. Никита толкнул того в плечо: — Катись нахуй. — Ладно, — тихо ответил тот и ушёл, чуть кивнув, будто извиняясь. Вечером Никита лежал на кровати, глядя в потолок. Бека писал в чат про новую движуху у стадиона, звал всех. Сначала Эрик всегда стоял рядом. Когда Никита и Бека покупали пиво у киоска за школой, он смущённо ждал в стороне, пряча руки в карманы пуховика. Но Никита крикнул: — Эй, чего ты там встал, как девственница? Иди сюда! Эрик подошёл, немного нерешительно. Он не пил раньше, Никита видел это сразу, как тот держал банку, как морщился от первого глотка. — Не давись, — сказал Бека, смеясь. — Не воду же пьёшь. Эрик улыбнулся, хотя глаза у него заблестели, от холода или от горечи пива. — Нормально, — сказал он. — Непривычно просто. Так и пошло: после школы к киоску, потом во двор или в старую беседку у гаражей. Снег трещал под ногами, в темноте светились только сигареты и экран телефона. Катя теперь часто приходила с ними, повзрослевшая, с коротко подстриженными волосами, в кожаном пальто. Она садилась рядом с Эриком, вытягивала ноги и рассказывала, как дома всё стало хуже, как мать постоянно орёт и грозит выгнать. Никита слушал вполуха, делая вид, что ему всё равно. Он закурил. Дым повис между ними, смешавшись с паром от дыхания. — Эрик, — сказал он, — ты странный. — Почему? — Ты похож на додика. Катя легонько толкнула Никиту в плечо: — Завали ебало. Нормальный он. Катя написала Никите тем же вечером: «Приходи завтра. Вписка у меня. Только никому не говори.» Он долго смотрел на экран, потом ответил: «Буду.» На следующий день, когда темнело, он вышел из дома, запахнулся в куртку и пошёл к её подъезду. Снег падал медленно, как будто сам город знал, что в такие вечера происходит что-то, что потом уже не исправить. Квартира Кати была крохотной, и когда Никита поднялся, из-за двери доносился гул голосов и запах алкоголя. Он постучал, и почти сразу открыла Катя, в чёрной майке, с распущенными волосами и слегка пьяной улыбкой. — О, очкошник пришёл! — сказала она и потянула его за руку внутрь. В комнате было душно, горел тусклый торшер, на полу стояли пластиковые стаканы и бутылки. На диване сидели две девчонки постарше, одна курила, другая снимала всех на телефон. У окна трое парней, среди них Бека. Он сразу крикнул: — О! Никита! Заходи, брат! Катя поставила перед ним стакан. — Пей. Это вино. Или... не вино, я не помню. Никита попробовал, горькое, дешёвое, оно быстро жгло горло. Музыка играла из телефона, кто-то смеялся, кто-то уже спал, уронив голову на стол. Катя сидела рядом, смеялась громко, закидывала ноги на стул. Никита чувствовал, как всё кружится от звуков, от запаха алкоголя и духов. Он смотрел на неё будто видел впервые. На то, как блестят глаза, как дрожат пальцы, когда она наливает. Бека орал тост, кто-то разбил стакан, все засмеялись. Катя подалась ближе и прошептала: — Ты скучный какой-то. — Нет, — сказал он, — просто думаю. — О чём? Никита пожал плечами, сделал глоток и ответил: — Не знаю. Ты сегодня такая красивая. Она засмеялась, думая, что это шутка. А он смотрел на неё и понимал что уже поздно. Назад, кажется, не будет дороги. Через полчаса Катя стояла у окна и курила. Красный огонёк сигареты вспыхивал и гас, освещая её лицо на миг. Никита подошёл, чувствуя, как всё в нём дрожит не от страха, а от какого-то странного тепла, которое поднималось изнутри, смешиваясь с шумом в голове. — Холодно, — сказал он, хотя сам не знал зачем. Катя не повернулась, только выпустила дым и усмехнулась: — Тогда не стой тут. Он сделал шаг ближе, потом ещё один.  Он коснулся её руки, а потом поцеловал в губы. Коротко, неловко, как во сне. Она замерла, потом резко оттолкнула его. — Эй! — её голос дрогнул от раздражения. — Ты что делаешь, Никит? Он опустил взгляд, чувствуя, как в груди всё обрушивается. — Я… просто… — Просто не надо, — перебила она, бросая сигарету в стакан. — Почему? — тихо спросил он. Катя вздохнула, откинулась к стене и посмотрела прямо. — Потому что ты мне не нравишься. Он молчал. Внутри всё обожгло гневом, стыдом, и каким-то пустым, липким чувством, которое хотелось содрать с себя. Смех за спиной казался громче, чем был. Он хотел уйти, но ноги не слушались. Катя уже отвернулась, заговорила с кем-то, будто ничего не случилось. А Никита стоял у окна и смотрел на отражение в стекле. Он проснулся от тошноты. Голова гудела, как будто в ней всю ночь кто-то бил молотком. Глаза резало от света, пробивавшегося сквозь жалюзи, и каждый вдох отдавался в висках болью. Никита лежал на боку, на подушке пятно от пролитого сока или вина, пахло чем-то кислым. Одеяло сброшено, ботинки всё ещё на ногах. Он не сразу понял, где находится, пока взгляд не зацепился за знакомый шкаф и постер на стене... дома. В горле пересохло, губы потрескались. Он медленно сел, придерживая голову руками. На тумбочке стояла пустая бутылка воды и телефон, мигал уведомлением. Сообщение от Беки: «Ты норм? Катя всех выгнала после тебя. Угорали.» Никита уронил телефон на пол. Перед глазами всплыло: комната, шум, смех, Катя у окна. Он встал, пошатываясь, дошёл до кухни. Тётя уже была на работе, тишина стояла глухая, только холодильник гудел в углу. Налил воды, сделал пару глотков и сразу поморщился... мутило. Из зеркала на него смотрел кто-то уставший. С кругами под глазами и потухшим взглядом. Он сел за стол и положил голову на руки. Во рту стоял вкус металла, а в груди будто пустота, оставшаяся после ночи, в которой всё кончилось, даже то, чего, казалось, и не было. С улицы доносились голоса школьников, смех, шаги, чьи-то окрики. И Никита подумал: А ведь сегодня понедельник. Он должен был быть там, в классе. Но он не пошёл. Не смог. Он просто сидел, глядя в одну точку, пока вода в стакане не стала тёплой, и только тогда понял, внутри не похмелье. Просто больше ничего не хочется.