Глава 61. Запах ярости

Выходные пролетели в каком-то странном, зыбком вакууме. Мы со Светой виделись лишь раз, коротко погуляв в парке. Я изводился мыслями о её матери, о том ледяном, окончательном «удачи», что прозвучало как приговор. Но Света уверяла, что всё нормально, и в её голосе не было прежней паники или желания убежать. Мало того, между нами витало что-то новое — неуловимое, хрупкое, но живое. Не было ни намёка на то, чтобы сделать вид, что того поцелуя не случилось. Казалось, появился шанс на какие-то новые, пока неопределённые отношения. Я понимал, что торопить ничего нельзя, и старался просто ждать, загнав внутрь дрожащее от надежды нетерпение. В школе мы держались как обычно — никаких лишних взглядов, случайных прикосновений. Она не хотела слухов, да и я не горел желанием снова стать главной темой для перешёптываний за спиной. Всё это было хрупко, как первый ледок на луже, и одно неловкое движение могло всё разрушить. Сижу я на обществознании, слушаю вполуха скучную лекцию о морально-этических нормах, и мысли сами собой уплывают к Свете, к её улыбке, к тому, как она смущённо потупилась после того, как сказала, что я «круто целуюсь». В кармане загорелся экран телефона — сообщение от неё же: «Скучаю». От этих двух слов по спине побежали тёплые мурашки. Я улыбнулся как идиот и уже собирался ответить, как дверь в класс резко распахнулась. На пороге стояла Ирина Владимировна. Бледная, с напряжёнными складками у губ. Её взгляд сразу нашел меня. — Брагин, быстро! В медпункт! — выпалила она, и в её голосе, обычно таком ровном и властном, слышалась несвойственная ей дрожь. Сердце упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. — Зачем? Что случилось? — я уже вскочил с места, не осознавая движений. — Там Ксюша твоя... — начала она, но я уже не слушал. Имя сестры прозвучало как выстрел. Я вылетел из класса, не обращая внимания на удивлённые возгласы одноклассников и голос преподавателя. Ноги несли меня по знакомым до боли коридорам сами. В ушах стучала кровь, вытесняя все мысли, кроме одной: «Ксюша. Солнышко моё. Что случилось?» В медпункт я ворвался, едва не снес дверь с петель. И застыл на пороге, сердце сжавшись в ледяной комок. Моя маленькая сестрёнка, моя жизнерадостная Ксюша, сидела на кушетке, вся сжавшись в комок. Её трясло крупной, беспомощной дрожью, а слёзы ручьями текли по бледным, исцарапанным щекам. Она не рыдала, она задыхалась, издавая тихие, душераздирающие всхлипы. Медсестра пыталась её успокоить, но та лишь мотала головой, сжав в крошечных кулачках края халата. — Солнышко моё, что случилось? — голос мой сорвался на хриплый шёпот. Я за два шага преодолел расстояние и рухнул перед ней на колени, беря её ледяные ручки в свои. — Я уже минут пять пытаюсь хоть что-то узнать, — беспомощно развела руками медсестра. — Не говорит ничего, только плачет. — Ксюнь, — я мягко коснулся её подбородка, заставляя посмотреть на себя. — Посмотри на меня, радость моя. Я здесь. Всё хорошо. Она медленно подняла на меня заплаканные глаза, полные такого ужаса и стыда, что мне стало физически больно. Взгляд её был стеклянным, невидящим. — Там... Кирилл... из десятого... — прошептала она, и её голос оборвался. Что? Кирилл? Высокий, наглый парень из старших классов, который вечно похабно шутил в раздевалке? Ледяная ярость начала медленно подниматься из глубины, вытесняя страх. — Что Кирилл? — я говорил максимально мягко, но внутри всё уже закипало. — Он тебе что-то сделал? Обидел? Ксюша снова затряслась, её пальцы вцепились в мою руку так, что побелели костяшки. — Он... приставал... — она закрыла глаза, снова выдавливая из себя слова. — И пытался трогать... там... Она не договорила, но мне хватило. Мир на секунду поплыл, почва ушла из-под ног. В голове пронеслись обрывки картин: её испуганное лицо, его наглые руки... Бешеная, слепая ярость, горячая и всепоглощающая, затопила сознание, сжимая горло. Я почувствовал, как дрожь, ранее бившая Ксюшу, перешла на меня — но это была дрожь чистой, неконтролируемой ярости. — Дайте ей что-нибудь успокаивающее, глицин, что угодно, — бросил я через плечо медсестре, поднимаясь. Голос звучал чужим, низким и злым. Я повернулся к Ирине Владимировне, которая всё это время молча стояла в дверях. — Ирина Владимировна, в каком кабинете сейчас урок у десятого класса? — В тридцать шестом, а что? — она смотрела на меня с нарастающей тревогой. Больше мне ничего не нужно было. Я рванул к выходу. — Максим, не надо! — закричала Ксюша, и в её крике был такой испуг, что я на миг застыл. — Остановите его! Он же его убьёт! — Брагин! — резко крикнула завуч, пытаясь преградить мне путь. Но я был уже не я. Я был просто воплощением гнева, боли и желания защитить. Я отшатнул её, выскочил в коридор и помчался, не видя и не слыша ничего вокруг. Кровь гудела в висках, сливаясь в один сплошной рёв. Тридцать шестой кабинет. Мне было всё равно на последствия. Мне было всё равно на всё. Внутри горел только один вопрос: «Где он?»