Часть 4

В его затуманенном сознании этот жест не регистрировался как отказ, скорее как досадная помеха. Он лишь обиженно нахмурился, а его взгляд помутнел еще больше.  – Кричать? – его голос был низким и хриплым. Слово "кричать" казалось для него новым и совершенно непонятным в контексте их близости. – Зачем кричать, Олечка? Я же… я же просто хотел… поговорить. И… обнять. Его свободная рука, которая до этого висела в воздухе, теперь медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, потянулась к ее щеке. Пальцы мужчины были горячими, чуть влажными и слегка дрожащими от выпитого коньяка и охватившего его желания. Когда они коснулись нежной кожи ее скулы, Ольга неожиданно вздрогнула. Она ощутила забытую шершавость его подушечек пальцев, контрастирующую с мягкостью ее кожи и жар, проникающий сквозь ее холодное отчуждение. – Мне плохо без тебя. Так плохо, что… что даже пицца с ананасами кажется раем. А я не люблю ананасы, ты же знаешь! – в его словах, нелепых и пьяных, сквозила такая неприкрытая, почти детская мольба, что у женщины на секунду сжалось сердце. Его пальцы, хоть и неуклюже, но с поразительной для его состояния настойчивостью, скользнули от скулы вниз по линии ее челюсти, затем по подбородку. Ласково, но требовательно, он приподнял ее лицо, заставляя посмотреть ему в глаза. Москвина ощутила жар его кожи, смешанный с едким, но почему-то сейчас не отталкивающим запахом коньяка и увидела в его глазах не просто пьяный угар, а нарастающую страсть.  Она попыталась отвести взгляд, но его большой палец уже нежно поглаживал ее нижнюю губу. Это прикосновение было легким, почти невесомым, но таким интимным, таким откровенным, что по телу Ольги пробежал электрический разряд. – Вадим, нет. – выдохнула она, ее голос уже не был таким резким, как прежде. В нем чувствовалась не столько прежняя ярость, сколько умоляющая нотка, будто она сама пыталась убедить себя, а не его. – Пожалуйста. Ты пьян, а это… давай поговорим утром? М? – последние слова прозвучали почти шепотом, растворяясь в тягучем воздухе комнаты. – Утром? – Казанцев рассмеялся, хрипло и горько. Его смех оборвался внезапно, словно что-то внутри него лопнуло. – Нет, дорогая, никакого утра. Утро — это когда ты снова наденешь свою броню, а я снова буду ходить вокруг, пытаясь достучаться. Нет. Сегодня. Сейчас. Его большой палец перестал ласкать ее губу и лег на нее, прижимая, словно запечатывая слова, которые могли бы сорваться с ее языка. Затем, не отводя от нее глаз, полных пьяного безумия и отчаянной нежности, он наклонился еще ближе. Женщина почувствовала, как его горячее дыхание начало обжигать ее кожу. Не дав ей опомниться, он резко, почти грубо, накрыл ее губы своими. Это был не поцелуй, а требование, попытка завладеть и прорваться сквозь ее сопротивление. Вкус не любимого ей коньяка был резким, обжигающим, но сквозь него пробивался и до боли знакомый, родной вкус мужчины от которого по телу пробежала волна воспоминаний. Она попыталась отвернуться, зажмурилась, стараясь не пустить его, но его пальцы… до этого на ее лице, скользнули к затылку, крепко обхватив его, не давая отпрянуть. Он углубил поцелуй, его язык настойчиво скользнул в ее рот, исследуя, требуя ответа. Вторая рука мужчины, которая все это время покоилась на матрасе по другую сторону от ее головы, теперь опустилась на ее талию, прижимая ее тело к себе сквозь тонкое одеяло и ночную рубашку. Она ощутила его твердость, жар его тела, напряжение его возбуждения, давящего на нее. Внутри все кричало "нет", но тело, предательски начало отзываться на этот натиск. Женщина пыталась оттолкнуть его руками, упираясь в его грудь, но он был слишком силен, слишком настойчив, а ее собственные силы, ослабленные давно скрытым желанием и неожиданным напором, таяли с каждой секундой. – Не… нет.  – прошептала она в его рот, когда он на секунду оторвался от ее губ, чтобы перевести дыхание. Воздух в комнате сгустился, наполнился их общим тяжелым дыханием. – Да, Оля, да. – пробормотал он, его голос был глухим, хриплым, полным животного инстинкта. – Я знаю, что ты тоже хочешь… давно хочешь. Ты же не можешь вечно быть такой… холодной, недоступной.  Его взгляд, мутный от алкоголя, но пронзительный, словно видел ее насквозь, выискивая те скрытые уголки души, где таилось ее собственное желание. Он не дал ей времени на ответ, снова накрыв ее губы, но на этот раз поцелуй был иным. В нем все еще читалось требование, но оно смешалось с мягкостью, с которой его губы ласкали ее. Язык Вадима больше не просто настойчиво проникал, он играл, дразнил, выманивал ответ и этот интимный танец, вместо того чтобы оттолкнуть, начал медленно растворять ее последние барьеры. Его рука медленно скользнула с ее затылка вниз, по изгибу шеи, останавливаясь на ключицах, где кожа была особенно нежной. Большой палец мягко провел по пульсирующей жилке и Ольга вновь вздрогнула, не в силах сдержать этот отклик. Ее попытки оттолкнуть его слабели. Руки, до этого упиравшиеся в его грудь, теперь лежали на ней. Вторая рука, та что лежала на ее талии, начала медленно двигаться. Казанцев не торопился, словно наслаждаясь каждым миллиметром пути. Он погладил ее бедро сквозь одеяло и тонкую ночную рубашку, затем осторожно проскользнул под одеяло. Тепло его ладони обожгло ее кожу, вызвав новый приступ дрожи. Москвина ахнула, отрываясь от поцелуя, ее дыхание было прерывистым и рваным. – Вадим… нам… не стоит… – ее голос был лишь шепотом, потерявшим всякую силу. В нем не было ни убежденности, ни привычной твердости. – Ольга… нам… стоит… – повторил он ее слова, но уже со своей интонацией — настойчивой. Его губы скользнули к ее скуле, затем к уху, опаляя горячим дыханием. – Дай мне… дай нам шанс. Хотя бы сегодня. Пальцы его руки, проникнувшей под одеяло, медленно, дразняще поднялись выше, касаясь нежной кожи внутренней стороны бедра. Это было настолько интимно, настолько неожиданно, что женщина вся напряглась. Ее тело замерло, готовое сопротивляться, но его прикосновения были до странности мягкими, ласковыми, будто он не завоевывал, а уговаривал каждую клеточку ее тела. Его пальцы осторожно скользнули под край ее ночной рубашки, приподнимая ткань. Она чувствовала, как прохладный воздух ненадолго касается ее кожи, прежде чем его ладонь полностью обхватила ее бедро, притягивая ближе. Мужчина опустил голову и начал покрывать поцелуями ее шею, ключицы, спускаясь все ниже, к вырезу рубашки. Он вдыхал запах ее кожи, до боли знакомый, сводящий с ума, смешанный с ее легким, цветочным ароматом. – Как я скучал… Ты такая… невыносимо красивая, – прошептал он, его голос был почти неслышен, заглушен поцелуями. – И такая желанная… всегда. Его слова, его настойчивые ласки, его пьяная, отчаянная нежность проникали под кожу, обходя ее защитные барьеры, словно вода, что находит мельчайшие трещины в скале. Руки Оли, лежавшие на его груди, ослабли. Она больше не пыталась его оттолкнуть. Вместо этого, они медленно, почти неосознанно, начали подниматься, обвиваясь вокруг его шеи. Она закрыла глаза, позволяя себе почувствовать. Чувствовала, как его горячее тело прижимается к ее, как твердость его возбуждения давит сквозь тонкую ткань, как его пальцы скользят по ее бедру, поднимаясь все выше, к самому сокровенному. Внутри все сжалось от предвкушения и стыда, но теперь стыд был слабее желания. Когда Казанцев слегка отстранился, чтобы взглянуть на нее, ее глаза были приоткрыты, полны волнения и какого-то мучительного, обнаженного желания. Он видел это. Он чувствовал ее почти полное, пусть и невысказанное, согласие. Без лишних слов, с невероятной нежностью, но без промедления, он скользнул руками под ее спину, помогая приподняться. Затем, одной уверенной движением, он стянул с нее ночную рубашку, бросив ее на пол. Прохладный воздух тут же окутал ее обнаженное тело, вызвав рой мурашек, но они быстро исчезли под прикосновениями его горячих ладоней. Вадим опустил ее обратно на подушки, а его глаза жадно скользили по ее телу, словно он видел ее впервые. Его взгляд остановился на ее груди, затем снова поднялся к глазам. – Оля… – его голос был хриплым, почти ломающимся. – Ты… Я так тебя люблю… Она молчала. Молчала, но смотрела на него и в этом взгляде была вся ее сдача. Сдача не силы, а воли, сдача разума перед телом, перед давним, жгучим желанием, которое она так тщательно скрывала. Он больше ничего не говорил. Его губы снова накрыли ее, но на этот раз поцелуй был глубоким, медленным, полным нежности и страсти. Его руки гладили ее спину, бедра, а затем он осторожно, но настойчиво, приподнял ее ноги, переплетая их со своими. Она ощутила его полное тело, его горячую кожу, его дыхание, ставшее ее собственным. И тогда, вместо твердого "нет", из ее груди вырвался стон, который был чистым, отчаянным "да". Она больше не боролась, позволяя ему увлечь себя в водоворот, который она так долго отрицала. Их тела двигались, словно вспоминая забытый танец. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое дыхание отдавались эхом в самых глубинах их сознания. Вадим целовал ее так, словно хотел стереть все месяцы отсутствия близости, все обиды, все недосказанности. Его губы обжигали ее шею, спускаясь к груди, лаская каждый ее изгиб, вызывая волны наслаждения, которые женщина уже не пыталась подавить. Ее пальцы зарылись в его волосы, тянули, толкали, призывая его быть еще ближе, еще настойчивее. Стон сорвался с ее губ, когда его горячая ладонь обхватила ее грудь, большой палец ласкал напрягшийся сосок. Чувствительность ее тела, подавленная месяцами, теперь вспыхнула с утроенной силой. Казанцев, казалось, мурлыкал что-то неразборчивое, его пьяное сознание полностью растворилось в этом моменте, подчиняясь лишь инстинктам.  Он спустился ниже, оставляя влажный след поцелуев на ее животе, но затем он медленно поднялся. Его взгляд вновь встретился с ее глазами. В них уже не было страха,а только голодный блеск, отражающий его собственный. Он провел ладонью от ее бедра вверх, останавливаясь там, где пульсировала жизнь. Москвина вздрогнула, дыхание перехватило. Она почувствовала, как его пальцы осторожно раздвигают нежные складки, проникая в ее влажное, жаждущее тепло. Ее тело было готово. Более чем готово. Она сама не знала, как долго ждала этого. Ольга без зазрения совести неожиданно подняла бедра, прижимаясь к его руке, прося большего. Вадим лишь хмыкнул, но ответил на ее безмолвную мольбу. Его пальцы двигались уверенно и ласково, доводя ее до грани. Резкий и глубокий стон вырвался из ее горла, когда по телу пробежала первая волна наслаждения. Это был не полный оргазм, а лишь предвестник, обещание, которое мгновенно очистило ее разум от последних сомнений. Она была его. Полностью. Он наклонился, целуя ее в уголок рта, затем в ухо, шепча слова, которые она едва разбирала сквозь пелену чувственности. – Моя… моя, Оля… самая родная… Затем, не отрывая взгляда от ее сияющих, полных страсти глаз, он медленно вошел в нее. Это было нежно, но решительно и Оля ахнула, почувствовав, как ее тело растягивается, наполняется им. Чувство наполненности, единства, которое она так давно не испытывала, нахлынуло на нее, заглушая все остальное. Она обхватила его ногами, прижимая к себе еще крепче. Мужчина начал двигаться, медленно, глубоко, прислушиваясь к ее телу, к ее стонам. Коньяк все еще туманил его разум, но его инстинкты были острее, чем когда-либо. Он вел их обоих в этом танце, подхватывая ее ритм, усиливая его, доводя до экстаза. Комната наполнилась их прерывистым дыханием, шлепками кожи, тихими стонами и шепотом, который уже никто не пытался контролировать. Ольга чувствовала, как ее тело натягивается, как напрягается каждая мышца, как удовольствие становится всепоглощающим. Она хватала ртом воздух, ее пальцы царапали его спину, оставляя красные следы. Ее сознание растворялось, оставалось лишь чувство. Ощущение его тела в своем, его запаха, его ритма. Она больше не была Ольгой Москвиной, холодной и недоступной. Она была просто женщиной, полностью отдающейся мужчине, которого она, как оказалось, никогда не переставала любить. И когда на нее обрушилась последняя, самая сильная волна, она выгнулась под ним, крича его имя, полностью освобождаясь от всех оков. Вадим последовал за ней, его тело напряглось, и он глухо застонал ей в шею, изливая в нее всю свою пьяную, отчаянную, месяцами жажду. – Я люблю тебя… – тихо прошептала женщина.  – И я тебя. – довольно, но уставши  пробурчал мужчина.