Часть 4: РУБЕЖИ ВОЗМОЖНОГО (1912-1914) • Глава I: ОТКРОВЕНИЕ (1912)

Часть 4: РУБЕЖИ ВОЗМОЖНОГО (1912-1914)

Глава I: ОТКРОВЕНИЕ (1912)

Время: Апрель 1912 года. Прохладный, ясный вечер в Петербурге. До рокового приступа цесаревича Алексея в Спале оставались месяцы, и ничто ещё не предвещало той беды, что откроет двери Распутину. Место: Секретная лаборатория при «Особом бюро связи», замаскированная под склад электротехнических товаров. Воздух пахнет озоном, канифолью и нагретым металлом. Владислав стоял перед столом, на котором лежал его смартфон, соединённый проводами с громоздким ящиком из тёмного дерева и потёртой кожи. Внутри него гудели примитивные, но исправно работающие трансформаторы, а сбоку свинцовые пластины аккумуляторов внушали ощущение грубой, неукротимой силы. Три года тайных изысканий, неудач и ассигнований из секретных фондов МВД ушли на то, чтобы заставить этот артефакт из будущего вновь подать признаки жизни. Инженер, руководивший работами, с почти религиозным трепетом щёлкнул выключателем. Стрелка на приборе дрогнула и поползла вверх. На экране смартфона вспыхнул значок батареи с молнией посередине. — Заряжается, ваше высокоблагородие, — прошептал инженер, отступая на шаг, как будто боялся гнева неведомого божества. — Напряжение стабильное. Но само это «устройство»… оно потребляет энергию так, словно ей неведомы законы Ома и Джоуля. Владислав не ответил. Он смотрел на горящий экран, и в его груди бушевали противоречивые чувства: триумф, страх и тяжесть предстоящего выбора. Ключ к величайшей тайне был у него в руках. Теперь его нужно было вставить в замок.

***

На следующий день он вошёл в кабинет Столыпина без предупреждения. Пётр Аркадьевич работал над проектом нового закона о местном самоуправлении. — Владислав? Что случилось? — Столыпин поднял голову, мгновенно оценив собранное, почти суровое выражение его лица. — Пётр Аркадьевич, настал момент, о котором я не мог говорить раньше. Я прошу вас об одном — довериться мне, не задавая вопросов. Сейчас. Немедленно. — Каких вопросов? О чём вы? — Обо всём, — твёрдо сказал Владислав. — Вы знаете, я никогда не просил вас о слепом доверии. Но сейчас — прошу. Дело касается судьбы России и лично Государя. Опасность, о которой я знаю, но доказать её обычными средствами не могу. Нам нужна срочная аудиенция. Секретная. Без свиты, без предварительных докладов. Только вы, я и Государь. Столыпин отложил перо. Его пронзительный взгляд изучал Владислава, выискивая следы безумия или паники. Но видел лишь стальную решимость и ту самую бездонную глубину, которая всегда скрывалась в его зелёных глазах. Он вспомнил Цусиму, покушение в Киеве, десятки мелких пророчеств, сбывшихся с пугающей точностью. — Вы понимаете, что просите о невозможном? Ворваться к Государю как ошалевшие? — голос Столыпина был жёстким, но без гнева. — Понимаю. Но альтернатива — катастрофа, которую мы уже не сможем предотвратить. Я не могу сказать больше. Могу только попросить вас о вере. Как вы верили мне перед Киевом. Столыпин медленно поднялся из-за стола, прошелся к окну, глядя на залитый весенним солнцем Петербург. Риск был чудовищным. Но цена неверия, судя по тону Владислава, могла быть неизмеримо выше. — Хорошо, — он резко обернулся. — Но это будет последняя ваша тайна, Владислав. После сегодняшнего дня либо вы мне всё откроете, либо наши пути разойдутся. Я не могу быть слепым орудием даже в руках гения. Поедем. Сейчас! Я использую своё право на личный экстренный доклад. Он позвонил в колокольчик и отдал лаконичное распоряжение дежурному готовить автомобиль к Царскому Селу. Две мощные фигуры в чёрных сюртуках вышли из здания МВД, унося с собой тяжесть тайны, способной переломить ход истории.

***

Дорога в Царское Село в автомобиле Столыпина марки «Minerva» прошла в гнетущем молчании. Два пассажира были погружены в свои мысли, каждый — в свою бездну. Столыпин — в яростные подсчёты рисков и возможного предательства. Владислав — в сосредоточенное спокойствие человека, идущего на единственно возможный шаг. Их встретили у бокового входа Александровского дворца. Флигель-адъютант, предупреждённый о срочном и сугубо конфиденциальном визите, без лишних слов проводил их по пустынным, слабо освещённым коридорам. Стук каблуков по паркету отдавался эхом в звенящей тишине. Наконец, дверь в личный кабинет Императора отворилась. Николай II сидел за своим письменным столом. Он был без мундира, в простой офицерской тужурке, и на его лице читалась лёгкая усталость и недоумение от столь неурочного визита. — Пётр Аркадьевич? Что-то случилось? — его взгляд скользнул по фигуре Владислава, застывшей в почтительном поклоне за спиной министра. — Ваше Величество, прошу прощения за вторжение, — начал Столыпин, его голос был напряжён, но твёрд. — Позвольте представить вам человека, чьё имя вам ничего не скажет, но чья роль в последние годы была… исключительной. Это Владислав Владиславич. Мой личный ассистент и аналитик. Именно он помогал мне осуществлять многие успешные политические комбинации. Николай II кивнул, жестом приглашая говорить. Его выражение лица оставалось вежливо-внимательным. И тогда заговорил Владислав. Его речь была тихой, но отчётливой, каждое слово падало в гробовую тишину кабинета, как камень в воду. — Ваше Величество, прошу вас лишь об одном — выслушайте меня. На кону стоит судьба России. Я — человек, который стоял за последними событиями в преобразовании страны. Пётр Аркадьевич — гений реформ, но благодаря мне они вступали в силу раньше и были более проработанными. Это я играл в грязные политические игры, чтобы сохранить нашу державу и власть Самодержца. Это я создал социал-монархическую партию, чтобы сплотить оба крыла Думы. Это моя идея — создать партию для Царя, которая была бы не просто голосом, но и весом, контролирующим Думу изнутри, чтобы та не смогла лишить вас власти. Он сделал паузу, наблюдая, как удивление на лице Государя сменяется настороженностью, а в глазах Столыпина бушевала ярость. Министр внутренних дел явно не ожидал такой откровенности, такой оголённости тайных пружин власти. «Успокойся! — приказал сам себе Столыпин, сжимая до боли пальцы. — До этого он ещё ни разу меня не подводил и не ошибался. Если он так поступил, значит, грядет что-то страшное. Стоп… Война! Та самая «мясорубка»! Поэтому он идёт на такой риск?» Эта мысль остудила его гнев, сменив его леденящей душу тревогой. Он молча, с огромным внутренним усилием, кивнул Государю, давая понять, что, по крайней мере, часть услышанного — чудовищная правда. Владислав, видя этот кивок, продолжил, переходя к самой сути: — Мне повезло, что к моменту моего прибытия Пётр Аркадьевич был ещё губернатором, и к нему проще было попасть. Он знает о моих предсказаниях: революция 1905 года, Цусима, унижение в войне с Японией, Агадирский кризис. Я знал о покушениях на него… когда они будут и кем организованы. Знал тех, кто повлияет на судьбу страны, поэтому мы их устранили или «приручили». И вот прозвучали самые невероятные слова, которые только могли прозвучать в этом кабинете, сердце Российской Империи. — Такое не предсказать с такой точностью и деталями, как это делал я. А причина кроется в том, что в моей временной линии всё это уже произошло. Для меня — это история, которой уже более ста лет. Потому что я из будущего. Слова повисли в воздухе, словно физическая материя. Николай II откинулся на спинку кресла, его лицо побелело. Он выглядел так, будто его ударили обухом по голове. — Что… Что это за бред? — тихо, с непониманием и усилием выговорил он, а в его голосе впервые зазвучал не царственный скепсис, а человеческий, почти животный страх перед непознаваемым. Столыпин же, напротив, выпрямился. Его взгляд, только что полный ярости, стал острым, как клинок. Абсурдное объяснение оказалось единственным, которое логично связывало все «пророчества». — Докажите, — прозвучал его голос, жёсткий и безразличный, как сталь. — Вы только что совершили величайшую в своей жизни дерзость. Теперь докажите её. Или ваша «история» закончится здесь и сейчас. После требовательного «Докажите», Владислав молча кивнул. Его движения были выверенными, лишёнными суеты. Он достал из внутреннего кармана сюртука плоский чёрный прямоугольник — смартфон. В полумраке кабинета его глянцевая поверхность тускло блеснула. Николай II и Столыпин смотрели на этот предмет с нескрываемым недоумением. Для них это была просто диковинная, непонятная шкатулка. Владислав нажал на боковую кнопку. Экран вспыхнул холодным сиянием, отбросив призрачные блики на его лицо и на тёмное дерево стола. Он перевёл его в портретный режим и повернул так, чтобы Столыпин мог видеть. Пётр Аркадьевич, ожидавший увидеть нечто угрожающее, лишь нахмурился. Он увидел лишь сетку из мелких значков и обои с каким-то незнакомым городским пейзажем, после чего кивнул, давая понять, что не видит в этом ни малейшей опасности или доказательства. — Ваше Величество, разрешите подойти к вам вместе с Петром Аркадьевичем? — тихо, но весомо сказал Владислав, глядя прямо на Николая II. — То, что вы узрите — это технология из моей эпохи. В его тоне была такая непоколебимая уверенность, а Николай, всё ещё бледный и растерянный, после небольшой паузы одобрил просьбу Владислава. Затем, Владислав подошел к императору, а Столыпин, сжав губы, последовал за ним. Владислав положил смартфон на стол и коснулся пальцем одного из значков. Открылась галерея. Первое же изображение заставило Николая II непроизвольно отшатнуться. На экране, в неестественно ярких, живых цветах, представал Санкт-Петербург. Но это был не его Петербург. Это был город-призрак, город-кошмар и город-мечта одновременно. Барочные фасады знакомых зданий теснились под нависающими стеклянными громадами невиданной архитектуры. Тротуары кишмя кишели людьми в страннейших, нелепых одеждах. Асфальт был залит сплошным потоком разноцветных экипажей без лошадей, двигавшихся с невообразимой скоростью. Эрмитаж, в котором было полно туристов, в руках которых были такие же диковинки как та, что сей час перед глазами у императора. — Что… что это? — прошептал Государь. — Колдовство, не иначе! — Это Санкт-Петербург, Ваше Величество. Каким он станет через сто лет, — безжалостно пояснил Владислав. Он листал дальше. Вот он сам, Владислав, в тех самых нелепых одеждах, стоит на набережной. А вот — видео. Он на катере, тот самый, что без вёсел, рассекает воды Невы, и на заднем плане — тот же самый, но чужой город. Звук мотора, смех, плеск воды — всё это было слишком реально, чтобы быть ложью. В кабинете повисла абсолютная, оглушительная тишина. Столыпин смотрел, не мигая, его аналитический ум отчаянно пытался найти логическое объяснение и не находил его. Николай II был совершенно подавлен, его мир рушился на глазах. — Я помню, Ваше Величество, как вы любите делать забавные фотографии со своим окружением, — снова нарушил тишину Владислав. Его голос был странно мягким. Он переключил камеру в режим «селфи». На экране, будто в зеркале, отразилось бледное, испуганное лицо самого Николая Александровича, а за его спиной — окаменевшая фигура Столыпина. Царь замер, уставившись на своё собственное, невероятно чёткое и живое отражение в этом магическом зеркале. Он медленно поднял руку, и его двойник на экране повторил движение. — Господи… — вырвалось у него, наконец, сокрушённым шёпотом. Он опустился в кресло, будто все силы разом покинули его. — Если это… если это правда… Если вы действительно… и эта диковина… — Он с трудом подбирал слова, его взгляд был обращён внутрь себя. — То сам Господь… послал вас нам в помощь. Для спасения державы. Владислав не стал комментировать. Вместо этого он нашёл в памяти смартфона единственный полнометражный фильм — «Союз спасения». Он запустил его и начал быстро перематывать. Мелькали кадры: солдаты в мундирах пушкинской эпохи, дворцовые интерьеры, ледяной ветер на Сенатской площади. Но больше всего потрясала не визуальная часть, а звуковая. Речь актёров, их интонации, сам строй языка — всё это было одновременно узнаваемо и дико чуждо. Это был русский язык, но иной, прошедший через горнило революций, советской власти и глобализации. Он звучал как насмешка над их собственным, живым языком. Два самых могущественных человека Империи смотрели на экран, слушали эту речь и не могли вымолвить ни слова. Они видели своё прошлое, пересказанное на языке неведомого, пугающего будущего. И в этот момент последние крупицы сомнений исчезли, уступив место леденящему, всепоглощающему ужасу и надежде одновременно. После того, как эхо чуждой речи из «Союза спасения» затихло, в кабинете повисло ошеломлённое молчание. Николай II, собравшись с мыслями, медленно поднялся и отошёл к окну, глядя в тёмный сад. Он стоял так несколько минут, его спина была напряжена. Наконец, он развернулся, и его взгляд, полный тяжёлого предчувствия, упал на Владислава. — Я так понимаю, с нашей страной произойдёт беда? После которой она уже никогда не оправится? — его голос дрогнул. — И да, и нет, Ваше Величество, — тихо ответил Владислав. — Наша держава и наш народ сильны. Мы, словно Феникс, воскресали из пепла не раз. Но шрамы... шрамы оставались неизлечимыми и оставляли долгий, тяжкий след. Он сделал паузу, давая им подготовиться к удару. — История уже меняется. Ускоренные реформы, контролируемая Дума... Первое, что я смог отменить — это смерть Петра Аркадьевича. В моей реальности вторая пуля не сплющилась о бронежилет. Она попала ему в живот. Перед тем как умереть через несколько дней, он перекрестил вас, Государь, и сказал: «Счастлив умереть за Царя». Столыпин, до этого момента слушавший, скрестив руки, резко выпрямился. Он смотрел на Владислава, и в его глазах читалось леденящее осознание того, как тонка была грань, отделявшая его от гибели. — Но мир уже катится по наклонной к Великой войне, — продолжал Владислав. — К мясорубке, в которой падут три империи. Начнётся всё с малого. Уже в конце этого года грянет Первая Балканская война. Можете взять меня под стражу, если до сих пор мне не верите, но это — ближайшее событие, которое я помню точно. Сербия, Болгария и Греция объединятся против Османской империи и победят ее. Они уже видели то, как «больного человека Европы» победила Италия. — Летом 1914 года в Сараево убьют эрцгерцога Франца Фердинанда. Австрия нападёт на Сербию. Россия вступится — и нас затянет в войну с Германией. К нам присоединится Франция, а затем и Британия. И начнётся ад. Война будет окопной. Пулемёты против штыков. Тысячи будут гибнуть за клочок земли. Германия, чтобы спасти Западный фронт, бросит силы на восток. Это будет ошибкой, но в тот момент это сокрушит наши армии. В войну вступят турки и болгары. Италия предаст своих союзников. А Россия... Россия истечёт кровью. Усталость от войны вскроет все старые раны. Николай II слушал, не двигаясь, его лицо стало восковым. — В феврале 1917-го, из-за череды поражений и хаоса, вас, Государь, вынудят отречься от престола. Вы сделаете это, надеясь избежать гражданской войны. И запишете в дневнике: «Кругом измена, трусость и обман». — Керенский?! — внезапно, с непривычной резкостью в голосе, перебил Столыпин. — Вы говорите, его назначат главным? Он же лицо вашей партии! Зная это, почему он до сих пор не на каторге? — В той истории — да, он был одним из заговорщиков, — холодно подтвердил Владислав. — Но его идеи, его социальная программа — они были нужны России. В условиях войны и двоевластия с Советами он ничего не смог сделать. Поэтому мы его «приручили» здесь, дали ему легальный путь. Александр Фёдорович не был глуп. Но он был труслив и нерешителен. Как и... — Владислав едва заметно запнулся, ловя себя на краю пропасти, чуть не сказав лишнего про царя. — ...Как и многие в те дни. Он не решился опереться на армию, чтобы задавить большевиков, что привело к Октябрьской революции в том же роковом 1917 году. Власть взяли Ленин и его шайка. Из-за этого в стране грянет Гражданская война, еще более болезненная чем мировая война, которая еще не закончилась. Разрушенная экономика, промышленность и миллионы смертей, — Владислав сделал паузу, — Красный террор, Белый террор, расстрел царской семьи близ Екатеринбурга… вот что ждет наше Отечество. И это будет длиться аж до 1922 года. Пока в США будут «ревущие двадцатые» из-за подъема экономики и благосостояния населения, у нас будут свои, не менее ревущие… В кабинете нависла тишина, которая пугала и самого Владислава. — И хотя эти изуверы, во главе с Лениным, которого мы, к счастью, устранили, разрушили страну, они же её и отстроили. Начнётся до этого не виданный миру, самый глобальный эксперимент под названием СССР. Они проведут индустриализацию на костях, разовьют науку, медицину, но всё ради утопии, которую так и не построят. Говорили, что СССР прошёл путь от сохи до ракеты за несколько десятилетий. Николай и Столыпин слушали, заворожённые этим апокалиптическим видением. Для них это звучало и как бред, и как откровение одновременно. — Но раздоры никуда не денутся. Голод, чистки... А на горизонте — Третий Рейх — униженная Германия после Версальского мира породит новую, нечеловеческую идеологию — нацизм, основанный на фашизме, национальном превосходстве и социализме. И мир настигнет война ещё страшнее. После неё Европа ослабнет навсегда, а на карте останутся две сверхдержавы: США, обогатившиеся на войне и не пострадавшие из-за своего расположения, и СССР, выстоявший ценней невероятных потерь. Но и он в итоге рухнет. Он сам взрастил свой крах, подавляя свободу, усредняя человека, в то время как мир шёл к глобализации и культуре потребления. А люди... люди всегда хотят быть лучше, богаче, успешнее. Этого у них не отнять. Владислав замолчал, дав им переварить услышанное. Он посмотрел на бледное, искажённое ужасом лицо Императора и на суровое, окаменевшее лицо его премьер-министра. — Я оказался здесь случайно. Но того мира, где я родился, скорее всего, уже нет. Потому что в нём не было сильной России. Моя миссия — не вернуться. Моя миссия — убедиться, что этот сценарий никогда не повторится. Николай II был потрясён услышанным до глубины души. В его глазах читалась смесь леденящего ужаса перед раскрытой бездной и новая, рождённая отчаянием решимость. — Это... это знание ниспослано нам свыше! — воскликнул он, вскакивая с кресла. — Мы должны действовать! Мобилизовать всех, начать готовиться немедленно, чтобы встретить угрозу во всеоружии! — Ваше Величество, умоляю вас, избавьтесь от этой мысли! — твёрдо и почтительно, но с железной волей в голосе, парировал Владислав. — Это — единственный верный путь к поражению. Прямо сейчас у нас есть лишь один стратегический актив — время. И мы должны его купить любой ценой. Ценой абсолютной тайны. — Объясните, — нахмурился Государь, садясь обратно. — У нас перед войной есть два года. Наши враги — Германия, Австро-Венгрия. Германия уже сильна, а вот Австрия — нет, поэтому пока Германия не уверена в том, что ей делать, как ей действовать, как получить свое место «под солнцем». Они видят Россию могучую, но при этом и слабую, опозоренную после проигрыша в войне, казавшейся на тот момент отсталой и слабой Японии. Если мы сейчас начнём открытую, тотальную подготовку, мы получим один из двух катастрофических сценариев. Владислав сделал паузу, подчёркивая важность каждого слова. — Первый путь: Враги, увидев наши приготовления, испугаются. Решат, что мы планируем напасть первыми. И нанесут удар раньше. Не в 1914-м, а в 1913-м, может, даже в конце 1912-го. Мы окажемся в окопах, не успев перевооружить армию. Нас просто сломят массой и технологиями, которых у нас ещё нет. История повторится с пугающей точностью, просто на год-два раньше. — А второй? — Николай II побледнел. — Второй путь, возможно, ещё хуже. Враги не нападут сразу. Они увидят нашу готовность и испугаются по-настоящему, начав свою тотальную милитаризацию. Гонка вооружений станет безумной. К 1914-му мы получим противника не просто сильного, а чудовищно могучего, заточенного на наше уничтожение. Война превратится в бойню невиданного масштаба. Мы можем выстоять, но Империя после такой победы будет лежать в руинах, и никакие реформы её уже не спасут. Владислав сделал шаг вперёд, его голос звучал с железной убеждённостью. — Есть только один верный путь. Путь, который от нас никто не ждёт. Мы должны скрыть наши истинные намерения. Создать видимость, что всё идёт своим чередом. А в это время — в строжайшей тайне — строить заводы, разрабатывать оружие, готовить кадры. Мы должны позволить истории идти своим графиком, но встретить её 1914 год не той кровоточащей изнутри Россией, а совершенно иной державой — обновлённой, технически оснащённой и морально готовой, о существовании которой враг не подозревает. — Ваше Величество, на карту поставлено всё. Малейшая утечка информации собьёт нас с верного курса. — продолжил Владислав после небольшой паузы, давая окружающим понять всю суть опасности игры в Бога, — От вашего решения хранить молчание зависит, в какую из пропастей мы шагнём. Дайте нам эти два года титанического, но невидимого миру труда. Чтобы в нужный час явить миру не умирающего гиганта, а пробудившегося исполина. Молчание, последовавшее за словами Владислава, было густым и тяжёлым, как смола. Николай II медленно перевёл взгляд с него на Столыпина. В глазах Императора читалась глубокая внутренняя борьба, столкновение ужаса перед открывшейся бездной и трезвого расчёта государственного мужа. Он искал опору в своём премьер-министре, в его несгибаемой воле и железной логике. — Пётр Аркадьевич? — тихо произнёс Государь. — Ваше мнение? Я должен услышать его. Столыпин, до этого момента стоявший как изваяние, медленно выпрямился. Его лицо, обычно такое твёрдое и уверенное, выдавало невероятное внутреннее напряжение. Он провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость, и его голос, когда он заговорил, был низким и намеренно лишённым эмоций, но в нём слышалась борьба. — Ваше Величество, всё, что мы здесь услышали, противоречит всему, что мы знаем о мире, о законах природы и Божьем промысле. Разум отказывается это принять. Моя первая и единственная реакция должна была бы быть — приказать арестовать этого человека как опасного безумца. Он сделал паузу, его пронзительный взгляд уставился на Владислава, выискивая малейшую ложь. — Но... я не вижу безумия. Я вижу холодный, выверенный расчёт. Я вижу знание таких деталей наших внутренних дел, которые недоступны ни одному шпиону. Я вижу «устройство», природу которого не смогут объяснить лучшие инженеры Империи. И я вижу логику. Чудовищную, пугающую, но — логику. Все «пророчества» Владислава, все его «удачные догадки» за эти годы выстраиваются в единую, пусть и невероятную, картину. Ложь такой сложности и такого масштаба... она не имеет смысла. Прагматик во мне не находит ни единого рационального повода считать это бредом. Это... это откровение, пусть и пришедшее из источника, о котором я не мог и помыслить. Столыпин тяжело вздохнул, его могучая грудь поднялась и опустилась. — Я не понимаю, как это возможно. Но я вынужден признать, что, по всей видимости, это — правда. Горькая, ужасающая правда о нашей гибели. Владислав, видя, что главный барьер недоверия еще не преодолён. Поэтому настал черёд последнего, самого личного удара, который должен был сокрушить любые остатки сомнений. — Есть ещё одна вещь, — его голос стал тише, почти интимным, что было неуместно в кабинете Самодержца, но именно это придало словам особый вес. — То, о чём знаете вы, Ваше Величество, Императрица, лейб-медик и, быть может, ещё два-три человека. То, что является вашей самой тяжкой заботой и скрывается ото всех, включая ближайших родственников. Николай II насторожился, в его глазах мелькнул испуг. — Болезнь цесаревича Алексея, — безжалостно произнёс Владислав. — Гемофилия. Проклятие царского дома, унаследованное от бабушки, королевы Виктории. Кровь не сворачивается. Любая шишка, любой порез, любое неловкое движение могут привести к внутреннему кровотечению, к мучительным дням и неделям боли, к угрозе жизни. Лицо Государя окончательно побелело. Он беспомощно откинулся на спинку кресла, словно от физического удара. Эта тайна была священной и страшной. Её знание было доказательством силы, не укладывающейся ни в какие рамки. — В моё время, — продолжал Владислав мягче, — учёные раскрыли природу этой болезни. Это генетическое нарушение, передающееся по женской линии, но проявляющееся почти всегда у мужчин. Лекарства от неё тогда не было. Но были способы облегчить состояние, контролировать его. И я знаю, какие именно. Я знаю, что нужно делать, чтобы снизить риск, как укрепить сосуды мальчика, какие препараты... простите, снадобья, могут помочь. Это знание спасло многих в будущем. И я готов передать его вам и вашим врачам. Для Николая II это стало последней, решающей каплей. Знание о болезни Алексея было ключом к его самой сокровенной, самой болезненной тайне. Если Владислав знал и это, и пришёл не шантажировать, а помочь... Если он, обладая таким всесильным знанием, не использовал его для личной выгоды, а рисковал жизнью, ввязываясь в политические интриги... Император поднялся. Его движения были медленными, будто он нёс на плечах невидимую тяжесть. Он подошёл к Владиславу и остановился перед ним. В его глазах уже не было страха или растерянности. Была решимость, рождённая из отчаяния, и новая, странная надежда. — Вы знаете самую большую боль моего сердца, — тихо сказал Государь. — И вы предлагаете не только спасти Империю, но и облегчить страдания моего сына. Человек, способный на такое... он не может лгать. Он не может быть предателем. Он обернулся, включая в круг и Столыпина. — Вы оба правы. Риск раскрытия наших планов катастрофичен. Знание, которым вы обладаете, Владислав, — это и есть наше главное, страшное оружие. И его нужно сохранить в тайне любой ценой. Николай II выпрямился, и в его осанке вновь появилась царственная властность, но теперь подкреплённая новой, ужасной целью. — С этого момента, — его голос зазвучал металлом, — вы, Владислав Владиславич, и вы, Пётр Аркадьевич, получаете от меня полномочия, которых ещё не было ни у кого в истории России. Вы будете действовать от моего имени, в обход всех министерств, комитетов и бюрократических процедур. Ваши распоряжения в рамках этой... этой «миссии» будут иметь силу моих личных указов. Все ресурсы Империи — финансовые, промышленные, человеческие — будут в вашем распоряжении. Вы можете требовать отчётов от любого министра, любого генерала. Ваша работа будет засекречена на уровне высочайшей государственной тайны. Для внешнего мира вы останетесь ассистентом министра. Для нас же... вы станете архитектором нашего будущего. Он посмотрел на них обоих, и в его взгляде горел огонь. — Спасите Россию. Предотвратите этот кошмар. У вас есть два года. Сделайте так, чтобы в августе 1914-го мир содрогнулся не от умирающего гиганта, а пробудившегося исполина. Я вручаю вам судьбу династии и Отечества. Не подведите меня. Дверь царского кабинета закрылась за ними с глухим, окончательным стуком, словно запечатав в себе кошмар и надежду целой империи. Они шли по бесконечным, слабо освещённым коридорам Александровского дворца, и гулкое эхо их шагов по паркету казалось теперь иным — тяжёлым и зловещим, будто они уносили с собой не просто секрет, а саму душу будущего. Воздух, пахнущий воском и стариной, был густ от непроговорённых мыслей. Оба погружённые в молчание, они вышли в более оживлённую галерею, и тут взгляд Владислава невольно зацепился за две светлые фигуры в дальнем её конце. У окна, залитые мягким светом угасающего дня, стояли Великие Княжны Ольга и Татьяна. Они о чём-то тихо беседовали, и их юные, одухотворённые профили, обрамлённые мягкими волосами, казались воплощением той самой старой, уютной аристократической России, которая уже была приговорена. Владислав замер на мгновение, и его лицо, только что бывшее маской собранности, исказилось внезапной, острой болью. — Владислав Владиславич, — голос Столыпина прозвучал тихо, но со стальной ноткой предупреждения, разрезая тишину между ними. — Позвольте дать совет. Думать в этом направлении — не только безумие, но и государственная измена. Даже для вас. Владислав медленно перевёл на него взгляд, и в его зелёных глазах плескалась бездонная, чужая скорбь. — Вы не так истолковали мою задержку, Пётр Аркадьевич, — он покачал головой, и голос его дрогнул. — Я не засматривался. Я… Точнее, в моей памяти промелькнули несколько фотографий царской семьи из архивов. Семья Романовых. Все вместе. Одна из которых была сделана не за долго до их… — он запнулся, не в силах выговорить жуткое слово, — …их расстрела большевиками. Видеть их сейчас, живыми, улыбающимися, и знать, что ждёт этих девочек, которые так и не познают простого человеческого счастья, любви, материнства… Это знание жжёт изнутри. Он резко выдохнул и попытался скомкать маской лёгкой шутки подступающую тоску, натянув на лицо подобие улыбки. — К тому же, будьте спокойны, старшие дочери Государя — олицетворение самой утончённой аристократии, а это, простите, не в моём вкусе. Если бы уж на то пошло, то мои симпатии, пожалуй, на стороне Анастасии Николаевны — той самой, что слывёт сорванцом и любимицей отца. — Он горько усмехнулся, осознавая всю крамольность своих слов. — Впрочем, за подобные речи в иных обстоятельствах, полагаю, могли бы и вздёрнуть на дыбе. Простите мою неуместную откровенность. Столыпин не стал отвечать на эту показную браваду отповедью или нравоучением. Он, привыкший читать в душах людей, видел — за шутливым тоном скрывалась неподдельная, глубинная усталость от груза, под которым мог сломаться любой, даже самый сильный духом. Этот человек, заброшенный в чуждую ему эпоху, в одиночку нёс на своих плечах бремя памяти о грядущем аде. И если ему требовалось столь неуклюже пытаться сбросить хотя бы малую толику этого давления, чтобы не сойти с ума, — кто он, Столыпин, чтобы его осуждать? Молча, лишь чуть кивнув, Пётр Аркадьевич двинулся вперёд, и две могущие тёмные фигуры продолжили свой путь, унося в вечерних сумерках бремя тайны, способной переломить ход истории.

***

Дорога обратно в город проходила в гнетущем молчании. Столыпин молча смотрел в запотевшее окно, его могучая фигура казалась сломленной тяжестью обрушившегося на него знания. Владислав сидел напротив, собранный, но понимающий, что главная битва за доверие только что началась. — Ну, Владислав? — наконец, не поворачивая головы, глухо произнёс Столыпин. — Выложи всё, что не решился сказать при Государе. Я вижу, вас что-то гложет. — Вы правы, Пётр Аркадьевич. Есть ещё один человек. Менее опасный, чем Ленин, но в чём-то даже более ядовитый для репутации Трона. Его имя — Григорий Распутин. Столыпин повернулся, с интересом. — Сибирский странник? Я слышал. Хлыст, пьяница, дебошир. Какое он имеет отношение к делам государственным? — Прямейшее. Он — будущее оружие в информационной войне. Представьте заголовки: «Царь-батюшка попал под влияние тёмного мужика-развратника». «Судьба России решается в спальне больного наследника шарлатаном». Это подорвёт авторитет власти сильнее, чем любая бомба. Императрица, в своём отчаянии, уже начинает видеть в нём «божьего человека». Это её слабость, и этим воспользуются. — Я всегда был противником подобных мистиков, — хмуро сказал Столыпин. — Они затмевают разум, подменяют веру — суеверием. Но напрямую действовать... Императрица не простит. — Именно. Поэтому у нас есть три пути: Первый — тихое устранение. Как с Ульяновым; Второй — опережающая дискредитация через Бюро печати и третий — сделать его ненужным и пустить его историю на самотёк. — На самотёк? Объясните. — Сам по себе этот мужик — ноль. Его сила — в отчаянии Императрицы. Мы устраняем корень, создав для Алексея Николаевича «золотую клетку» из лучших врачей. Без паники — исчезнет и его «магия». А его пьяные дебоши... Пусть о них трубят газеты. Он сам себя дискредитирует. Мы экономим ресурсы и не рискуем навлечь гнев Семьи. Мы просто перекрываем ему кислород. Столыпин помолчал, а затем его губы тронула лёгкая, холодная улыбка. — Цинично... Но рационально. Зачем марать руки, если враг готов утопиться сам? Хорошо. Совмещаем: полностью реализуем третий путь, а второй ведём пассивно. — Теперь, зная диагноз, мы можем создать научный протокол лечения. Главный козырь Распутина обесценится. — Третий путь менее рискован, но и более долгий, — задумчиво заметил Столыпин. — Он не гарантирует, что этот человек не будет влиять на умы в других сферах. — Совершенно верно. Это всего лишь рекомендация. Тихая ликвидация — надёжно, но чревата скандалом. Дискредитация — эффективно, но оскорбит Императрицу. Оставить всё как есть — непредсказуемо. Столыпин несколько минут молча смотрел на мелькающие за окном фонари, взвешивая всё на незримых весах власти и морали. — Хорошо, — прозвучало его решительное, отчеканенное решение. — Я дам распоряжение собрать на него досье. И параллельно создадим медицинский совет по наблюдению за Наследником. Туда войдут только проверенные люди, получившие ваши... инструкции. Мы вытесним его тихо. А если он проявит настойчивость... тогда досье пригодится. — Мудрое решение, Пётр Аркадьевич. Столыпин строго посмотрел на него. — Запомните, Владислав. Мы с вами не палачи. Мы садовники. Мы выпалываем сорняки, но в первую очередь — удобряем почву и укрепляем корни. Создадим для Распутина такие условия, в которых он сам себя изживёт. А если нет... что ж, у садовника всегда есть серп на крайний случай.