Часть 2. Опалённые крылья бабочки

*** Следующие два дня я не видела Мехмеда, поскольку он отсутствовал, а я полностью погрузилась в работу. Видения прошлого пока не посещали меня, вероятно, из-за слишком сильного повреждения полотна. Я будто создавала этот портрет заново, спустя шестьсот лет. Свой же автопортрет, копия которого была в замке Шотета… Отдыхая от работы, я решила наконец пройтись по саду, который мне так нахваливал Эзель, пытаясь выманить на прогулку. И едва выйдя через заднюю дверь замка, я поняла, что не было в тех словах ни единого преувеличения. Ещё с детства любила наблюдать за природой: любовалась парками, лесами, небом, озером, даже газонами в городе. Заполучив телефон с камерой, фотографировала особо понравившиеся места, порой — чтобы потом запечатлеть их на бумаге. Природа казалась живым существом — трепетным, нежным, невыразимо прекрасным во всех проявлениях и страшным в гневе. Я любила её так, как только вообще можно любить то, у чего нет единого образа, запаха, формы. Взамен природа дарила умение наслаждаться мелочами, коих многие, быть может, вовсе бы не заметили. И теперь, прогуливаясь по саду мечты, я не знала, чему в первую очередь уделить внимание. Если земной Эдем существовал, наверняка этот сад — его кусочек. Было раннее утро, около половины седьмого. Мощёные мелкими камнями дорожки извивались причудливыми рисунками, своеобразно выстриженные кусты необычайно сочетали в себе ухоженность, спланированность с отголосками дикого буйства. Пышно, яркими пятнами усеивая землю, цвели пахучие цветы, и такого разнообразия цвета я в жизни своей не видела. Тысячи оттенков смешивались здесь, образуя невероятный спектр, а скульптуры, фонтаны, фруктовые деревья, беседки, даже крошечный искусственный прудик с лилиями — всё это было выполнено с таким мастерством и фантазией, что дух захватывало. Сад занимал довольно большую площадь, и я минут двадцать бродила туда-сюда, пока, наконец, не выбрала особенно полюбившееся местечко, скрытое пышной листвою ив. Там был маленький, звонко журчащий перламутровый фонтан и красиво рассаженные тюльпаны — алые, жёлтые и белоснежные. Небо в тот момент было безоблачным, глубинно-синим к низу, а выше светло-голубым, что делало его похожим на море. Особое очарование этому зрелищу придавало красивое явление, порождённое контрастом сменяемых температур, которое иногда можно увидеть именно по утрам: лёгкий туман, стелящийся прямо по земле и не клубящийся выше. Время здесь будто остановило свой ход. Повинуясь внезапному, но сильному, как лавина, порыву, я быстро сходила за художественными принадлежностями и, расположившись прямо в траве рядом с одуряюще пахнущими жёлтыми тюльпанами, принялась за акварельный этюд. Примеряясь, какой же именно кусочек этого сказочно красивого места мне больше всего хочется изобразить, я неожиданно прикипела взглядом всего к одной маленькой детали. На изящный алый тюльпан опустилась большая и очень красивая бабочка, замерев с полураскрытыми крыльями. Она была белая, как первый снег, контрастируя с насыщенным цветком, но по самому краю её крыльев рассыпались тёмные и оранжевые крапинки, создавая удивительный природный эффект, будто края её крыльев обожжены. Бабочка не торопилась улетать и, казалось, даже не шевелилась, а я, не раздумывая больше ни секунды, набросала задуманный пейзаж с нею и тюльпаном на переднем плане, окружённых цветами, листвой, синью небес и сизым туманом. Давно не брала в руки карандаш и кисточку не по работе, но этот внезапный рисунок получался легко, без участия ластика и прочих исправлений, с почти механической безукоризненностью, словно я умудрялась распечатывать на листе сиюминутное состояние своей души. Меня с головой захватил умиротворённый, вдохновенный восторг, ибо прямо в этот момент я вспоминала нечто ещё более важное, чем видения и загадки семи картин — ту доселе спящую часть себя, что возможно лишь ощутить, но никак не описать и не объяснить. Уже добавляла в работу последние «штрихи», когда почувствовала чей-то взгляд. Он не был тяжёлым или навязчивым, но сердце отчего-то забилось чаще, и я обернулась, сталкиваясь взором с обсидиановыми глазами Мехмеда. Он стоял, расслабленно прислонившись к фонтану. Красивый, как античный бог, и столь же холодно-отстранённый. Бесшумный, как затаившийся хищник. — Прошу прощения, если своим присутствием отвлёк вас. — Поймав мой взгляд, он подошёл ближе, сложив руки за спиной. — Не ожидал встретить вас здесь так рано, но не смог удержаться от соблазна понаблюдать за вдохновенной работой. Меня всегда привлекал в людях искусства этот сокровенный момент творения. — Ничего страшного, я уже закончила, — ещё раз пробежавшись взглядом по этюду, вынесла вердикт и поднялась на ноги. — Знаете, у вас удивительно красивый сад, господин Сойдан. Я немало путешествовала, но с уверенностью скажу, что это одно из самых красивых мест, которые мне доводилось видеть. Заметно, что сюда вложено много сил и вдохновения: и в планировку, и… Я запнулась на полуслове, поражённая догадкой, и тут же нашла в довольных глазах собеседника ответ на свой немой вопрос. Этот сад спроектирован самим Мехмедом. То-то он так живо напомнил мне о живописном уголке в султанском саду, который шехзаде сделал на манер византийских садов. Тот самый уголок, во время прогулки по которому он впервые открыто проявил свои чувства ко мне после того, что случилось между нами за несколько лет до этого, а я впервые ответила на них… В ужасе от собственных мыслей и от той лёгкости, с которой мы с Мехмедом понимали друг друга без слов, я с деланной непринуждённостью отвернулась и принялась собирать лежащие в траве принадлежности для рисования. Сердце заполошно билось где-то в горле, потому что впервые с тех пор, как в мою жизнь ворвалась мистика и тени прошлого, я настолько явственно и чётко приняла чувства Лале как свои, будто пришедшее мне в голову воспоминание относилось к событиям, произошедшим, скажем, год назад, а не целые шесть столетий. Словно я никогда не умирала. — Позволите взглянуть? — Мехмед вновь приблизился абсолютно бесшумно, и я без раздумий вложила ещё не подсохший этюд в его протянутую руку. — Я точно не первый, кто говорит вам это, но вы очень талантливы. Реставрация — безусловно тонкое и кропотливое мастерство, но мне, как ценителю искусства, теперь жаль, что вы редко обращаетесь к созидательной стороне своего дела. Ощущая приятное смущение, я с улыбкой ответила: — Как уже говорила, это зависит не только от меня, точнее, не от настояния разума, а от произвола вдохновения, которое не посещало меня давно. Кроме того, всегда казалось, что моим рисункам не хватает чего-то, что отличает настоящего художника от простого любителя. Чего-то вроде собственного стиля. Мехмед посмотрел на небо, будто пытаясь ухватиться за какую-то мысль. — Картины, которые вы сейчас восстанавливаете, в том числе последнее, седьмое полотно. Они были созданы во времена, когда живопись порицалась, а изображение людей и вовсе считалось грехом. Тем не менее, их смелого автора это не остановило. Он или она совершенно точно принадлежал к османскому народу и культуре того времени. Полагаете, для этого художника не было никаких внутренних препятствий, когда переступал через древние заветы, не говоря уже о препятствиях внешних? Полагаете, этот художник уверенно считал свои работы эстетическим достоянием будущего, коим они впоследствии стали?.. Путь творца всегда сопровождается борьбой, прежде всего с самим собой, и беспрерывным духовным поиском. Так почему же вы так легко отказываетесь от этого пути, хотя прирождённо расположены к нему, отказываетесь всего лишь из-за того, что ваши поиски себя на этой дороге оказались не лишены препятствий? От изумления я не могла вымолвить и слова. Знала о его проницательности, но этими словами он так запросто вскрыл мне душу, как хирург тело — несколькими точными движениями скальпеля. Хотя на самом деле он лишь прямо озвучил то, что почти всю жизнь жило где-то у меня в подсознании, особенно с тех пор, как я встретила Влада и Лео и узнала, кто автор восстанавливаемых мною семи картин. Как стратег, указавший на незаметную брешь в обороне крепости, прежде сочтённой мною неприступной. Но при этом Мехмед не ждал от меня ответа, он задал вопрос, на который я должна ответить лишь самой себе. Затем немного сместил тему: — Белая бабочка и тюльпан… увлекаетесь японскими легендами? — Что? — отгоняя самокопания до лучших времён, слегка удивилась я, перебирая в голове скудные знания об азиатском фольклоре. — В сказаниях многих народов бабочка — символ чистой бессмертной души, — пояснил Мехмед. — А в Японии есть старинная печальная легенда о белой бабочке и алом тюльпане. Каюсь, я ужасно падкая на такого рода истории, и Мехмед, судя по лукавому взгляду, точно это знал. — Расскажите, пожалуйста. — Заинтересованно попросила я. — Старик по имени Такахама жил в маленьком домике за кладбищем при храме Содзандзи. Он был очень доброжелательным человеком, и его любили все соседи, хотя многие из них считали старика слегка не в своем уме. А причиной тому, как оказалось, было только то, что он никогда не был женат и никогда не проявлял желания сблизиться с какой-нибудь женщиной. Однажды летом старик тяжело заболел, так тяжело, что послал за своей невесткой и ее сыном. Они пришли и, как могли, старались облегчить старику последние часы жизни. Пока они сидели у кровати старика, тот заснул, и, как только Такахама закрыл глаза, в комнату влетела большая белая бабочка и села на подушку умирающего. Его племянник попытался прогнать бабочку веером, но она трижды возвращалась на прежнее место, будто не желая покидать страдальца. Наконец племянник Такахамы выгнал бабочку в сад. Она выпорхнула через ворота и полетела на кладбище, где опустилась на алые как кровь тюльпаны, что росли на могиле какой-то женщины, и таинственно исчезла. Осмотрев могилу, молодой человек обнаружил имя «Акико» и надпись, рассказывающую о том, что Акико умерла в возрасте восемнадцати лет. Когда молодой человек вернулся в дом, он узнал, что Такахама скончался, и рассказал матери обо всем, что видел на кладбище. «Акико? — переспросила его мать. — Когда твой дядя был молодым, он обручился с Акико. Но она умерла от чахотки перед самой свадьбой. Когда Акико покинула этот мир, твой дядя решил, что никогда больше не женится и поселится рядом с могилой умершей невесты. Все эти годы он оставался верен клятве и хранил в сердце сладостные воспоминания о своей единственной любви. Каждый день Такахама ходил на кладбище, независимо от того, был ли воздух наполнен ароматами лета или мела пурга. Он приходил на могилу и молился за упокой ее души, чистил надгробье и сажал её любимые цветы — тюльпаны. Когда Такахама заболел, он больше не мог ходить на кладбище, и Акико сама пришла к нему. Та белая бабочка была любящей душой его невесты». К слову, если у нас в Турции тюльпаны считаются прежде всего символом власти османской династии, то в культурах других народов они символизируют любовь, весеннее возрождение и неугасаемую веру. — Очень красивая история… — задумчиво сказала я, и, повинуясь порыву, мягко оттолкнула его руку, когда он протянул мне обратно этюд. — Нет, подарю его вам, в благодарность за историю и на память, раз уж он вам понравился. — Я польщён, — Мехмед благодарно кивнул, словно я действительно подарила нечто ценное, а не простой, хоть и симпатичный, набросок. И вдруг я поняла одну простую вещь. Седьмая картина, нарисованная Лале, передавалась в семье Сойдан из поколение в поколение все эти шестьсот лет, оберегаемая как сокровище, пока не была изрезана кем-то не так давно при неизвестных обстоятельствах. Сами члены семьи, кажется, ничего не знали о том, чем именно эта картина была так ценна, помимо времени её создания. А вот мне стало это очевидно: автором, изобразившим самого себя. Для кого-то эта картина была ценна — нет, бесценна — автором и его навеки запечатлённым образом, поэтому её столетиями хранили как зеница око. Спорное утверждение, но я чувствовала его правдивость буквально кожей, на интуитивном уровне. Это простое знание будто ранило меня изнутри… ранило — и лечило. В этот момент я поняла, что всё ещё держу Мехмеда за руку, но никто из нас не спешит отстраняться. Мы смотрели друг на друга с обжигающим исступлением, будто стоя на краю пропасти или на пороге откровения. Мне было уже совершенно ясно, что он помнит всё, что Мехмед и не умирал, как и Влад. Я не могла даже догадываться, какое проклятье терзает его, не могла представить, как он провёл целых шестьсот лет. Что уж говорить, я до сих пор не до конца знала, что за чувства связывали его с Лале… со мной в прошлом, и почему встреча со мной теперь для него так болезненно важна. А потому, не находя ответ в разуме, полностью положилась на чувства. И они давали ответ — но совершенно неожиданный. Меня как цунами затопило чувство, которое до сих пор не испытывала к Мехмеду даже Лале в известных мне воспоминаниях. Страх, опасение, азарт, сумасшедшая, будоражащая страсть — да. Но не нежность. Не смертельная, нечеловеческая тоска, словно это я ждала его веками, прошла сквозь время ради него одного и даже могила не исправила моей патологической им одержимости. Точнее, нашей, потому что одержимость была одна на двоих, словно мы переплелись венами и выпили один и тот же яд, курсирующий по кровотоку. Я даже не заметила, как сама преодолела последний разделяющий нас шаг и поцеловала его. Жадно и в то же время трепетно, почти благоговейно — так путник в пустыне припадает к роднику в оазисе, которого уже и не чаял увидеть на своём безнадёжном пути. И мне ответили ровно с той же невозможно острой смесью чувств, только помноженной раз в шесть — за каждый век разлуки. Если когда-то это и было любовью, то сейчас это переродилось в… безумие. «Безумие, безумие…» — эхом пульсировала в голове мысль, в какой-то момент слегка отрезвив. Заставив вырваться из объятий, словно из порочного круга, откуда моя душа, в отличие от тела, не находила выхода. Белая бабочка с обожжёнными крыльями, пойманная в силки. — Извините… боже, не знаю, что на меня нашло, — растерянно и смущённо пробормотала я, зачем-то попятившись и неловко опрокинув стаканчик с водой для краски, всё ещё стоявший в траве. И малодушно сбежала обратно в дом, будто убегая от призраков — от самой себя. Черт подери, в этой жизни мы с Мехмедом знакомы всего несколько дней и нас не связывает ничего, кроме воспоминаний об опрометчивой, наверняка не закончившейся ничем хорошим страсти юной Лале — другой меня, давно уснувшей. Так почему же меня сейчас разрывает такая невыносимая жажда и тоска? Почему я сама… поцеловала его?.. Ясно только одно: какой бы ни была причина, это погубит меня. Как уже погубило однажды.