Часть 78 ЖИЗНЬ НЕ ЖДЕТ

Май вступил в свои права шумно, но почти незаметно… Снега сошли быстро, словно и не было долгой зимы, и город вдохнул влажный, теплый воздух. Дни тянулись один за другим легко, без ярких событий, но наполненные делом и жизнь Анны Викторовны постепенно обрела новый, размеренный уклад…. Молодая вдова погрузилась в управление своими мануфактурными предприятиями - делом, которое прежде казалось ей лишь формальной обязанностью, а теперь стало настоящим поприщем. Господин Клюев исправно присылал подробные отчеты, составленные аккуратно и обстоятельно. Не ограничиваясь бумагами, он нередко являлся лично, раскладывал перед хозяйкой ведомости и терпеливо, почти наставительно, разъяснял каждую статью расходов и каждую выгоду. Он говорил языком цифр и всегда ожидал ее решения. - Как изволите повелеть, Анна Викторовна? - спрашивал он, склонив голову, и не торопя давал время обдумать. Анна слушала, уточняла, задавала вопросы. Постепенно в ее взгляде появлялась уверенность. Ее знания прочились. Она училась не просто подписывать бумаги, но и распоряжаться…. Не знала молодая баронесса лишь одного: господину Клюеву было назначено двойное жалование за особые труды. По негласному распоряжению барона Штольмана управляющий вел двойные отчеты- для молодой вдовы и для него самого. Яков Платонович не вмешивался открыто, не позволял себе ни единого прямого указания без ее просьбы. Но обо всем был осведомлен. И в случаях затруднений осторожно направлял ход дел через советы управляющему, которые тот затем излагал как собственные. Так Анна развивалась и росла, не подозревая, сколько заботливых усилий стоит за ее спокойствием. Помимо дел мануфактурных, в ее ежедневном распорядке неизменно находились хозяйственные занятия. Олимпиада Тимофеевна, хоть и любила распоряжаться, из за возраста уступала племяннице часть забот: закупки, распределение расходов, присмотр за прислугой… Кроме того, Анна продолжала помогать местному ветеринару. Эта увлечение родилось еще до замужества, переросло в привычку и не угасло. Больные и брошенные животные- все находили отклик в ее сердце…. А дома барышню ожидали два серых питомца- Азарий и Саид. Оба своенравные и требующие твердой руки и нежности одновременно. Азарий царствовал в стенах дома, ревниво относясь к вниманию хозяйки. Саид же вне его рос быстро, креп, начинал проявлять восточный характер: порывистость, внезапные вспышки гордости, упрямство. Но стоило Анне приблизиться, как серебристый мальчик тянулся к ней, мягко фыркая, склоняя голову, словно признавая единственную власть- ее. Вообщем, хлопот у молодой вдовы было достаточно, чтобы не прозябать в унынии…. И все же в сердце тревога не исчезала. Днем она умела держать себя в руках. Но ночами, когда дом погружался в тишину, когда лунный свет играл на потолке чудными тенями, Анна просыпалась и долго не могла уснуть…К ней вновь и вновь возвращались тревожные мысли. О будущем… В ушах снова звучали слова Якова Платоновича. Те самые, произнесенные им после именин, когда девушка провожала его по полутемному коридору, а он говорил негромко, с показной ровностью, но в голосе звенела сталь…. «Высший свет,- сетовал Штольман,- лицемерен. Но беспощадно чувствителен к репутации. Прямой изоляции не будет. Никто не закроет перед нами двери демонстративно… Но приглашений тоже не будет. Останутся лишь холодные улыбки… Шепот за спиной. Насмешки, облаченные в вежливость… И особенно чувствительно это станет для молодой женщины… Я уже прожил эту светскую часть жизни и не боюсь лишиться ее показного блеска. Но Вы еще столь мало видели и заслуживаете своего звездного часа…» «Самое опасное,- удрученно продолжал барон,- не в канонах и не в указах. Самое трудное- это моральный приговор общества. Я всегда буду Вам защитой и опорой. Но обвинительных косых взглядов вряд ли получится избежать…» «Я не стремлюсь Вас напугать, Анна Викторовна,- печально вздыхал Штольман, заглядывая ей в глаза. - Но таить последствия не имею права. Выбор только за нами…». Анна выслушала молча и… выполнила требуемое от нее. Она написала письменное свидетельство за своей подписью. Чего это ей стоило!!! И теперь, в ночной тишине, возвращаясь мысленно к его словам и своим строкам Анна продолжала внутреннюю полемику. Правильно ли она сформулировала текст, чтобы сохранить баланс между правдой и стремлением не навредить фамилии Штольманов. Нет, она не страшилась сплетен и изоляции. По сути, она уже добровольно жила в ней. Высшим обществом девушка почти не интересовалась. Лишь подруга по пансиону изредка навещала ее или звала в свою семью. Бывали, конечно, выезды в магазины, по надобности и долгие прогулки по окрестностям города: иногда с теткой, иногда в одиночестве, в крытой карете. И неизменные воскресные церковные службы. Но Анну тревожило другое. Не холодные взгляды. Не перешептывания… А возможность, что решение, к которому они стремятся, однажды станет явью, и тогда вся тяжесть и позор этого выбора ляжет на плечи наследника рода Штольманов. Самой большой радостью для Анны оставались его письма. Ожидание их превратилось почти в обряд. Шаги почтальона, переданный слугой конверт, аккуратный почерк… С недавнего времени каждое послание начиналось еще более трепетно: «Драгоценная моя Анна Викторовна…» Эти слова неизменно заставляли её сердце сжиматься. В груди разливалась тихая боль, сладкая и мучительная одновременно. Глаза наполнялись слезами, которые она не всегда успевала сдержать. Яков Платонович сообщал обо всем. О делах, о хлопотах, о смешных происшествиях. Писал с иронией, с подробностями, словно желая быть рядом хотя бы в строках... И периодически о том, что их дело все еще находится на рассмотрении… Это ожидание тяготило обоих. Но отсутствие прямого отказа само по себе уже было облегчением. Значит есть шанс. Крохотная надежда жила между его строк…И барон ей неустанно делился.. Анна отвечала так же подробно и старательно в позитивном настроении… Письма же любимого складывала в шкатулку, часто перечитывала, и надолго прижимала к груди… И всякий раз думала: сколько еще времени потребуется богу или судьбе, чтобы решить за них… или позволить решить самим… В имении Штольманов в середине мая Домна разродилась от бремени. Роды шли долго, тяжело, но благополучно. Ульяшин все время просидел под дверями, скрипя челюстями и сжимая кулаки, пока крики жены не сменил детский плач. Тогда выдержанный во всем денщик снял шапку, перекрестился, и отвесил низкий поклон, благодаря Бога. На мужских глазах блеснули слезы.. К концу мая воздух стоял уже по-летнему теплый. Вечером Полина почувствовала первую ноющую боль в пояснице. Она потирала спину, придерживала огромный живот, в котором тоже тянуло и прислушивалась к внутренним ощущениям. Боли усилились…. «Началось…»- решила молодая женщина и засуетилась в приготовлениях. На помощь себе она позвала Марфу, домовую служанку- крепкую многодетную мать, не раз прошедшую роды. - Ничего, голубушка,- успокаивала та подругу, раскладывая чистое полотно и грея воду.- Первые роды долгие, но ты уж потерпи. К утру разродишься…. Ночь в маленьком домике Полины тянулась бесконечно… Схватки шли неровно, вдруг затихали, но постепенно усиливались. Полина то лежала на кровати, то бегала по комнате. Но под утро силы иссякли. Она уже металась на узкой лежанке, стеная. Выбившиеся волосы прилипли к мокрому лбу и вискам. Губы сохли. Она хваталась за простыни, за край лавки, за руку сидящей рядом Марфы. Та уговаривала терпеть и все заглядывала не появилась ли головка младенца. Ближе к утру стало ясно- что-то идет не так. Боль превратилась в постоянную, рвущую изнутри... Роженица слабела на глазах. Ее голос стал сиплым от постоянных криков. Марфа, бледная, мокрая пыталась помочь, но интуицией понимала- ребеночек идет неправильно. - Господи… спаси и сохрани!- шептала она, крестясь… К утру у Полины открылось кровотечение. Она то приходила в себя, то теряла сознание. Лицо стало восковым, губы посинели. Марфа разбудила сына и послала в слободку за бабкой повитухой. Через час в избе появилась старая знахарка с узелком. Она охая засуетилась, но тут признала роженицу. Застыв возле кровати Ефросинья некоторое время смотрела на Полину холодным взглядом. Та с трудом открыла глаза и вздрогнула. Полина опасалась связываться со знахаркой, но сейчас в горячке, разрываемая болью, она не выдержала и пересохшими губами выдохнула: - Помоги мне… прошу…. Ефросинья с суровым лицом перекрестилась, бурча под нос: - Что Бог судил, то и будет…- и взялась за дело. Опытные руки быстро поняли положение плода. Ножки уже показались, но плечи застряли. Матка была истощена долгими схватками, ткани не раскрывались как должно…. - Давай, тужься, милая! Давай! - просила повитуха.- Ребеночек идет, но не головкой. Помогать надо… иначе обоим не жить… Полина уже почти не различала слов. Лишь как в бреду молила: - Избавь… избавь меня от этой муки…. Ефросинья осторожно ввела руку, пытаясь развернуть плод, освободить плечи. Это было страшно и тяжело. Полина кричала, переходя на хрип. Вся простынь под ней была красной. Наконец, повитухе удалось извлечь младенца. Это был крепкий мальчик, но он молчал. Она схватила его за ноги и захлопала по спинке. Раздался долгожданный вслип- плач. Марфа разрыдалась от радости. Но Полина уже ничего не слышала. Внутренние разрывы привели к обильному кровотечению. Она потеряла сознание. И ни травы, ни повязки, ни горячие кирпичи на живот не помогли. К полудню Полина угасла, так и не прийдя в себя. Без последнего слова. Ефросинья долго сидела рядом, глядя в побелевшее лицо. - Не мне тебя судить, девонька,- вздохнула она печально.- На Божий суд скоро предстанешь… А за окном зацветали яблони. Май был светел и чист. Мир жил дальше…. Яков Платонович только вернулся из очередной поездки в город, когда ему сообщили о смерти Полины. Он едва успел снять дорожный сюртук, когда управляющий сухим тоном доложил: - В имении… покойница, барин. Яков нахмурился. - Кто? - Домовая служанка Полина… жена Антона Коробейникова…. Брови барона недоуменно нахмурились: - Почему? - Вроде при родах … кровью изошла… Яков Платонович задумчиво прошелся к окну. В сердце кольнуло от осознания того, как непредсказуема жизнь… На похороны слуг барин не должен был ходить. Но к полудню он все же вышел к кладбищенской ограде. Погребение прошло тихо. Без плача, с парочкой женщин у могилы. Да чуть поодаль муж Тоха стоял с каменным лицом, жамкая в кулаках шапку. Ни скорби, ни печали на его конопатом лице не было. Он вспоминал семейную жизнь с Полиной как сон: тяжелый и мутный, как в дыму. Сердце его давно уже рвалось к другой девушке- Глашке. А жена стояла между ними непреодолимым препятствием и тут как гром среди ясного неба, как избавление… Вдовец и свободен! Яков в последний момент подошел к открытому гробу. Лицо Полины утратило прежнюю живость, что когда то служило ей украшением. Сейчас оно казалось усталым и измученным, как у людей, отдавших все силы в последней борьбе. Синюшность век и губ делали его и вовсе не привлекательным. Барон Штольман вздохнул. Когда-то эта женщина делила с ним постель. Дарила тепло. Искала в его взгляде признание. Теперь все это казалось далеким и чужим. Он бегло перекрестился. «Господи, упокой грешную душу этой женщины.»- тихо прошептал он и отошел. Гроб заколотили и опустили в яму… Младенец служанки выжил, но из за асфиксии здоровье его было слабым. Отец к сыну остался равнодушным. Знахарка прийдя как то его проведать- ведь, почитай, крестницей стала по не воле - узнала, что мальчик остался не нужен никому и решила забрать к себе, пообещав выходить, если будет на то воля Божия…. А барон Штольман вечером после похорон заказал рюмку коньяка, что не позволял себе со дня смерти отца. Он медленно цедил крепкий напиток и мысленно просил у Бога, чтобы печальные события в его доме, наконец, закончились… «Господи! Даруй радость! Не уж никогда под крышей этого дома больше не зазвучит счастливый смех?» Прошло несколько недель… Лето заглядывало в окно теплым ветерком. Анна Викторовна сидела в своем кабинете, просматривая очередной отчет, когда в дверь тихо постучали: - Барыня…. Срочная записка с нарочным…. Сердце невольно дрогнуло. Она забрала конверт и спешно сломала печать дрожащими пальцами. Почерк Якова Платоновича казался резче обычного: «Я, наконец, получил ответ из Святейшего Синода,- бегло заскользила глазами по ровным строчкам Анна.- Из него следует, что письменные объяснения, представленные просительницей, признаны недостаточными для окончательного разрешения дела. По определению Синодальной канцелярии, подательнице прошения надлежит явиться лично для подтверждения обстоятельств, изложенных в письменном заявлении…» Анна невольно уронила руки с запиской на колени. «Лично!»- этого она страшилась особенно… Девушка сглотнула ком и продолжила читать: «… Заседание назначено на завтра, в одиннадцатом часу утра, в здании Святейшего Синода… Пишу Вам, чтобы предупредить и предложить встречу. Нам нужно поговорить с глазу на глаз. Если согласны, дайте знать… Жду ответа. Ваш Я.П.Штольман.». В комнате повисла тишина, нарушаемая мерным тиканьем часов.. и ее сердца. Она устремила взгляд на окно, откуда доносился привычный гул: колеса по мостовой, крики торговцев, чьи-то шаги. Обычная жизнь. Но для нее в эту минуту многое решалось…. «Явиться лично!»- стучало в висках. Это не просто подписать бумагу. Это встать перед духовными сановниками, отвечать на вопросы. Повторять вслух то, что она до сих пор с трудом произносила для себя. Называть имя покойного, склонять его и обвинять… Анна прикрыла глаза… Требовался очередной шаг по лестнице… только куда она их приведет? К счастью… или позору. Сердце гулко билось… Через пару часов, сославшись тетушке на желание прогулки на воздухе, барышня устроилась в карете и по привычному маршруту доехала до тихого уютного сквера. Там они встретились будто случайно и уединились в одной заброшенной аллее. Присев на лавочку они замерли на несколько секунд в счастливом ощущении встречи. Анна решилась приподнять вуалетку. Барон Штольман не удержался и завладел маленькими ручками, затянутыми в перчатки. - Вы бледны, но не плакали,- заглянул он с трогательной заботой в милое, но серьезное лицо. Анна качнула головой, не отрываясь от созерцания его серых глаз. Она скучала. При каждой встрече (а были они крайне редкими) сердце говорило ей, что до сих пор любит. - Простите меня, моя драгоценная Анна…- губы Якова коснулись ее пальцев.- Я хотел бы избавить Вас от этих отвратительных мытарств… Но Синод решил идти на крайние меры. Он требует Вашего личного подтверждения. Формулировка суха, однако смысл ясен: сомневаются. … - В чем? В моих словах?- не поняла девушка. - В Вашей готовности повторить все публично.- вздохнул печально Яков.- Боюсь, их требование продиктовано не одной лишь формальностью. Мне дали понять, что рассчитывают на Ваше колебание. Полагают, что молодая вдова предпочтет молчание публичному объяснению…. Анна в недоумении распахнула глаза. «Так вот в чем расчет. Не на закон. Не на истину. А на ее страх!». - Я не вправе принуждать Вас к подобному шагу.- продолжал тем временем барон, сжимая ее ладошки.- Если Вы откажетесь, я пойму и приму это без упрека. Если решитесь, буду рядом…. Анна задумчиво опустила глаза на их руки. - Что именно там будет происходить?- тихо спросила она. Штольман повел плечом: - Не могу точно сказать, но предполагаю, что Вы предстанете пред членами Синода или назначенной комиссии. Наверняка, Вам будут заданы вопросы относительно обстоятельств заключения брака. Потребуют устного подтверждения того, что в письменном заявлении изложено Вами добровольно и без принуждения. Он говорил ровно, почти официально. Но пальцы нервно сжимали ее ладони. Анна помолчала и снова задала вопрос: - Это… станет известно в обществе? Яков Платонович сочувственно смотрел в бледное красивое лицо, на длинные ресницы, что прикрывали ее голубые очи и сердце сжималось от нежности и любви: - Формально заседания не публичны.- попытался он вложить в голос спокойствие и уверенность.- Протоколы хранятся в канцелярии. Тайну исповеди никто не отменял… Но…Ваше письменное обращение лишает разбирательство этой тайны… Да и человек слаб и жаден до сплетен… Не стоит исключать слухов. А в столице они распространяются быстрее официальных бумаг…. Анна понимающе кивнула. Да, этого в обществе боялись все. Сплетен. Решатели их судеб рассчитывают, что она испугается и не придет. Анна страшилась, но другого. -Имя Вашего отца будет склоняться вслух.- подняла она страдальческий взгляд на барона. - Я выдержу.- сухо произнес он, хотя желваки заиграли. - А я…- полу спросила девушка. - А Вы, Анна, будете говорить правду и ничего кроме правды,- почти сурово заключил Яков.- А она редко бывает приятной…. Барышня отвернулась и задумчиво посмотрела в небо: - Если я не приду… что тогда? Яков повел плечами: - Тогда дело будет оставлено без движения. Молчание сочтут отказом. Анна продолжала наблюдать за плывущими облаками. Как же им там хорошо. Свободно! Без суеты, сплетен и рамок… Барон смотрел на ее профиль: - Вы боитесь… Я понимаю… Стоять перед чуждыми Вашим проблемам людьми и открывать душу не просто… Анна перевела взгляд на мужчину. И в нем Яков вдруг не обнаружил прежней робкой девушки. - Я боюсь, - честно призналась она.- Боюсь, что нашу жизнь начнут судить чужие люди. Боюсь огласки и осуждения… персоны Вашего отца. А о покойниках либо хорошо, либо никак! Штольман в порыве нежности подался вперед: - Анна,- страдальчески дрогнул его голос. - Но еще больше…- прервала барона девушка.- боюсь… прожить свою жизнь в роли стороннего созерцателя. Делая вид, что ничего не чувствую и усмирять свое сердце… Яков Платонович несколько секунд смотрел в любимые глаза, смакуя каждое ее слово, и припал к маленьким ручкам в поцелуе… - Вы уверены?- прошептал он, желая убедиться. - Нет.- печально улыбнулась она в курчавую макушку. - Но если отступлю сейчас, никогда не прощу себе этой трусости… Он поднял голову и встретился со взглядом, в котором светились чувства: гордость, смешанная с нежностью…. - Я буду рядом…. До самой двери… До самой смерти…- заверил барон Штольман.