･✻･1･✻･

Неделей ранее

— Учиха-сан, можно? В приоткрытую дверь кабинета просовывается темноволосая голова нового доктора. Совсем молодой мужчина из Ивагакуре, с горящими глазами и добрым сердцем. Он работает в отделении Сакуры всего месяц, а уже достал её до печёнок. — Конечно, Гацу. Что ты хотел? — Сакура пригласительно кивает, мысленно прощаясь с утренним стаканом обжигающе-горячего кофе из автомата в коридоре. Лёгкая тошнота заставляет горло подрагивать, но Сакура сглатывает приступ. Пора бы уже привыкнуть к тому, что работать приходится на голодный желудок. — Спасибо, — сияет парень и улыбается той неуклюжей улыбкой, от которой хочется язвительно хохотнуть. — Я хотел снова попросить вас доверить мне операцию. Там нет ничего сложного, я узнавал, — он опускает взгляд и нервно ковыряет обгрызенные под корень ногти. — Ты ведь понимаешь, что это против правил? Твоя аттестация ещё не окончена, — устало вздыхает Сакура. Смотря в его наивные карие глаза, Сакура вспоминает саму себя в юности. Тогда она тоже верила, что овладев мастерством медика в полной мере, сумеет помочь всем без исключения. Уже пару недель этот новичок окучивает начальство. Он ловит Сакуру в коридоре, на выходе из госпиталя, разве что домой ещё не заявился! И этот заискивающий взгляд отчего-то раздражает всё сильнее. Да, ей самой как-то пришлось взять на себя ответственность и провести сложную операцию, будучи всего лишь ученицей Цунаде. В тот раз она лишилась чувств, истощив резервы чакры почти в ноль, но иначе пациент не дотянул бы до прихода настоящих врачей. Да и на войне раненых лечили все, кто имел хоть минимальные представления об иръёниндзюцу. Но теперь-то нет смысла рисковать. Почему же этот настырный парнишка этого не понимает? — Учиха-сан, дайте шанс! Клянусь, я вас не подведу! — он продолжает напирать, а Сакуру мутит всё сильнее. Она сжимает губы и резко выдыхает через нос. — Я подумаю, что смогу для тебя сделать, — Сакура чеканит слова как можно равнодушнее. Не хочется погасить эту искорку энтузиазма молодого медика — и без того желающих лечить людей становится всё меньше. Но и соглашаться с каждой бредовой идеей подчинённых она не станет. — Спасибо, Учиха-сан! Я счастлив работать именно в вашем отделении! — глаза Гацу сияют, как два фонарика на крыше фестивальной лавки. Сакура кривит губы, не желая копаться в себе и выяснять, что именно её так бесит. Кажется, что всё и сразу. Подхалимство, показная радость, наивность или даже глупость? Или же она просто не хочет верить в искренность этого парнишки? На миг дурацкая мысль воспользоваться им и послать за желанным кофе проникает в голову, но Сакура отмахивается. Он точно воспримет это как знак внимания или, того хуже, признание, и тогда не отлипнет вовсе. Она вчитывается в график на следующую неделю, лежащий прямо перед ней. Лёгких операций запланировано и правда много. Можно даже сказать, что они все несложные, и, в общем-то, ничто не мешает дать мальчишке шанс. Сакура бегает глазами по столбику «Врач», где в каждой второй ячейке записано издевательское «Учиха Сакура». Голова снова кружится, а во рту всё стягивает. Похоже, без кофе весь день пойдёт наперекосяк, и Сакура решительно захлопывает папку с документами. Бросает взгляд на белый халат на вешалке — рабочий день ещё не начался, но в униформе как-то комфортнее. Она набрасывает халат на плечи и выбегает в коридор. Осматривается и проверяет, нет ли поблизости Гацу, и быстрым шагом идёт к кофейному автомату. — Ой, милая, а ты мне не поможешь? — сухонькая старушка с палочкой медленно ковыляет навстречу. Её голос нехарактерно громкий и высокий, и Сакура недовольно морщится, но замирает в ожидании. Бабуля кряхтит и делает вид, что торопится, но это никак не помогает ускориться. Сакура прикусывает губу и подходит сама. — Конечно. Что вы хотели? — вежливо улыбается и бегло рассматривает женщину отточенным взглядом медика. Суховатая кожа, слегка жёлтые белки глаз, трясущиеся руки в пятнах — очевидных признаков болезни не видно, лишь возрастные изменения. — Да у меня сыночек лежит где-то у вас, вот пришла навестить, — мнётся старушка, шамкая беззубым ртом. — Из деревни я приехала, что за речкой. Путь-то неблизкий, устала, и тут такое… — Вам нужно обратиться на пост к медсёстрам, — Сакура хмурится и пытается вспомнить, чья сегодня смена и кто додумался пропустить эту бабушку и позволить ей разгуливать по коридорам одной. — Так там нет никого, — старушка взмахивает скрюченными руками, едва не ударив Сакуру, и щурится. — Я ждала минут десять и палкой даже стучала по стойке! Так никто ко мне и не вышел, безобразие какое! — Хорошо, пойдёмте, — Сакура подходит ближе и указывает направление рукой. Сухо сглатывает, понимая, что кофе ей уже точно не выпить — до утренней планёрки осталось всего ничего, и когда выпадет следующая свободная минутка, она не представляет. Сакура нервно смотрит по сторонам, изредка поглядывая на старушку, а та, словно нарочно, идёт всё медленнее и медленнее. Может, всё же стоит воспользоваться своим положением и поручить женщину кому-то из бегающих по коридору подчинённых? — Учиха-сан! — запыхавшаяся медсестра выныривает из-за двери одного из кабинетов, звеня пробирками, расставленными на металлическом подносе. — У нас лаборатория отказывается брать материал! Говорят, что-то с оборудованием. Ждут новое, а старое настраивать уже нет возможности. Вы как-то повлияйте на них, а то работать невозможно! — Хорошо, я разберусь, — цедит Сакура, стиснув зубы. — Почему ты не на посту? Эта женщина пришла навестить сына и дошла почти до моего кабинета. — Так я на смене за двоих сегодня, — оправдывается медсестра. — Говорю же, анализы нужно отправить в лабораторию и… Сакура выставляет ладонь вперёд в безмолвном приказе замолчать. Голова уже трещит от утренней суеты, а отчитывать подчинённых перед посторонними совсем не хочется. — Учиха? — каркает старушка и спешно отстраняется на пару шагов. Её взгляд теперь колючий и настороженный, а щёки впали ещё больше, делая лицо похожим на обтянутый кожей череп. — Бабушка, идёмте со мной, я помогу вам, — вежливо улыбается медсестра, разворачивая женщину за лопатки. — Я проведу вас к своему посту, потом отлучусь, а вы дождитесь меня, хорошо? — Что это за Учиха такая у вас? Знаю я их, они чернявые все, а эта девочка совсем другая, — бормочет старушка вроде и себе под нос, но очевидно, старается, чтобы её слышали. И Сакура слышит. Против воли, но слышит, впитывает слова, которые режут нутро и больно отдаются эхом в голове. — Ходят у нас слухи про вашу Коноху. И про Учих ваших проклятых, — не унимается старуха. — Думала, сгинули уж все, а гляди ты, новых развелось! Жена, что ли, чья? Медсестра вежливо кашляет, но помалкивает, и Сакура видит, как у той краснеет шея. Она отлично знает, какие слухи ходят по больнице о ней и её исчезнувшем супруге. Знает, что в чужих глазах она выглядит лишь инкубатором для возрождения клана, что она дура, которая непонятно на что надеется. Что Саске носится по миру, наплевав на семью — его даже якобы видели в разных местах. Что сама Сакура спит то ли с Ирукой, то ли с Какаши, иначе с чего бы они помогали ей? Она всё это знает, и оттого по коже ползёт противная дрожь, когда эти люди смеют улыбаться в лицо, но шептаться за спиной.

⠄⠂⠁⠁⠂⠄

Четыре операции. Четыре вместо одной — плановой! Сакура падает в кресло и впивается пальцами во взмокшие от пота волосы. Обрезать их к чертям, что ли? Удобно ведь было носить причёску каре. Нужно только выкроить время и сходить в парикмахерскую. Быть может, в этом месяце удастся не пропустить запись? Глаза даже не могут сфокусироваться на документах на столе, зрение плывёт от усталости, а желудок крутит всё сильнее. Халат, с утра белоснежный и хрустящий, теперь пропах антисептиком и до кучи забрызган кровью. Сакура снимает его с себя, через силу комкает и швыряет в угол, но тот долетает лишь до середины кабинета. Она откидывается в кресле, закрывает глаза и заставляет себя подумать о чём-то приятном. После работы она заскочит в магазин сладостей и купит чего-нибудь вкусного к ужину. Быть может, сегодня ей хватит сил почитать ребёнку сказку перед сном. Вот только на ужин ничего не готово… Видимо, придётся купить что-то на вынос, как и вчера. Как и много раз до этого. Образы манящего домашнего уюта обволакивают голову. Залитая утренним солнцем кухня, румяный пирог прямо из духовки, от которого поднимается ароматный пар. Любимая семья вся в сборе за одним столом — болтают, улыбаются, смеются. Покой и умиротворение разливаются по дому — хочется застрять в этом моменте навсегда. Но дверь в дом открывается, и на пороге возникает сегодняшняя старуха с клюкой. Презрительно морщит нос, словно от вони, и качает головой… Сакура вздрагивает и выпрямляет спину. Бьётся затылком о стену и охает. Она что же — задремала? Лихорадочно вскидывает голову в сторону настенных часов и цыкает. Она и правда отрубилась, сидя прямо на рабочем месте! Потеряла целый час и теперь не успеет ничего! — Твою мать, — шипит Сакура сквозь зубы, в спешке укладывая в сумочку документы и ключи. Не с первого раза запирает дверь трясущимися руками и переходит почти на бег, опустив голову и прикрыв лицо волосами. Хочется вообще закрыть глаза и заткнуть уши. Все окна в доме чёрные, зловещие, словно разинутые пасти древних монстров. Шагнёшь — и они проглотят тебя, высосут досуха, выплюнув наружу лишь блестящие косточки. Только одно окошко на первом этаже светится приглушённым жёлтым светом. Сакура открывает дверь и осматривается. Ботинки Сарады ровно стоят у двери, а ещё одни, поменьше, брошены рядом, один на другом. Сакура нежно улыбается. Нориаки всегда разувается впопыхах, наступает носком на пятку, стряхивает ботиночки и, спотыкаясь, бежит в дом. Неудивительно, что Сакура так часто отдаёт его обувь в ремонт. Она тихонько крадётся сквозь тёмную гостиную и прислушивается. — Ты режешь слишком крупно! — ворчит Сарада. Слух шиноби мигом выцепляет неравномерный стук ножа о деревянную доску и шипение воды в кастрюле. — Всё равно мы это прожуём и съедим, так какая разница? — недовольно бубнит Нориаки, но стук выравнивается. Сакура снова улыбается и вспоминает, как Сарада учила братишку метать сюрикены. Нориаки никак не мог повторить её стойку — то ноги ставил слишком близко, то руку отводил недостаточно. Раз за разом он приближался к нужной позе, копируя движения сестры, но не сознавался, бурча, что просто ищет, как будет удобнее. Так всегда — её упёртый сынишка хочет делать всё по-своему. При этом чуть ли не в рот сестре заглядывает, хотя старательно делает вид, что догадался сам. — Привет. И чем это вы тут заняты? — выдаёт своё присутствие Сакура, показавшись в проходе. — Мама! — вскрикивает Нориаки, и, едва не свалившись со стула, подбегает к ней. Он обнимает Сакуру за ноги, поднимая голову, и смотрит ей в лицо сияющими глазами. Сакура обнимает сына в ответ, крепко сжимая его плечи, и гладит по лохматым чёрным волосам. — Готовим ужин, — Сарада поправляет очки и упирает руки в бока. — Ты так поздно сегодня. Мы волновались, что опять останешься там на всю ночь, — с лёгким укором добавляет она. — Много работы, — Сакура нехотя отпускает сына и садится на свободный стул. — Вы у меня такие молодцы. Помочь чем? — она прячет удивление за игривым тоном голоса. Не то чтобы самостоятельная готовка ужина её детишками — это что-то непривычное. Однако обычно их терпения хватает лишь на бутерброды или онигири. — Нет, мы сами! У нас почти всё готово! — Нориаки задирает курносый нос и надувает щёки. — Иди и отдохни, мы позовём! — Как скажете, — усмехается Сакура и встаёт. — Жду не дождусь попробовать. И послушать, как прошёл ваш день! — Нам в классе дали задание написать сообщение, — Нориаки вновь принимается резать овощи и деловито хмурит брови. — Надо будет рассказать про историю нашего клана. Ты же поможешь, каа-чан? — Конечно, милый, — Сакура сглатывает тошноту и жмурится. Глаза печёт, словно в них песка сыпанули, а горло прихватывает от поступившей желчи. Она опускается на кровать, дёргает молнию ципао, и та с визгом расходится. Нервно срывает мятую вещицу с плеч, задержав взгляд на клановой эмблеме, и хмыкает. Ципао летит в корзину для грязного белья в углу спальни, а Сакура достаёт из комода простую белую майку безо всяких узоров, знаков и рисунков. Переодевается в домашнее и спускается на первый этаж, ведомая вкусным запахом тушёных овощей и варёного риса. Желудок нетерпеливо урчит, словно аромат ужина ухватил ее и тянет за собой. После ужина сынишка заползает к ней на колени и опять просит помочь с заданием. И Сакура пытается увильнуть, ограничиваясь сухими выжимками из учебника истории — об Эпохе Воюющих Государств, о Мадаре, о союзе Учиха и Сенджу. Но ведь её сын прекрасно всё это знает и хочет услышать вовсе не это. — Каа-чан, почему наша семья вообще называется клан? У меня в группе есть мальчик, так у них целый отдельный квартал! Они там все родственники и все умеют управлять жуками! А у нас такой будет? — У нас… — Сакура прочищает горло и раздумывает. — У нас всё по-другому. Нам квартал не нужен, у нас ведь есть этот большой дом. — А зачем нам такой большой дом? — не унимается Нориаки, разворачиваясь полностью и цепляясь за плечи Сакуры. — Нас всего трое, а комнат тут столько! В некоторые мы даже не заходим никогда. — Маме нужно отдохнуть, ты чего привязался? — Сарада проходит в гостиную с учебником в руках и встаёт у кресла. — Если хочешь, я сама помогу тебе подготовиться. Нориаки фыркает и надувает губы. Соскальзывает с коленей Сакуры и нарочито громко топает, подходя к сестре. — Согласен! — объявляет он. — Но только попробуй не ответить хоть на один мой вопрос, — он медленно обходит Сараду сбоку и хватает за ладонь. — Тебе говорили, что ты не по возрасту наглый? — усмехается Сарада, утягивая Нориаки за собой. Сакура разглядывает спины своих детишек. То, с какой нежностью Сарада смотрит на брата, плавит материнское сердце. А как он доверчиво открывает рот и, не мигая, ловит каждое слово сестры — хочется подскочить и сжать обоих в объятиях. Защитить от черноты этого несправедливого мира, уберечь их юные сердца от любого горя, не позволить пролиться ни единой детской слезинке. Сакура опускает взгляд в пол, признавая, что это невозможно даже обычным людям, а уж шиноби… Она возвращается в спальню и натыкается взглядом на фотографию. Та стоит на комоде с самого переезда Сакуры в этот огромный дом, и сейчас проклятый лунный луч, словно издеваясь, падает сквозь шторы прямо на рамку. С фото на Сакуру смотрит юная девушка с короткими розовыми волосами. Её глаза светятся от счастья, а на руках малышка Сарада улыбается четырьмя едва прорезавшимися зубами. И Саске стоит рядом. Он выглядит расслабленным, и его взгляд не направлен в объектив, как у Сакуры. Наоборот, он смотрит на дочь, слегка повернув голову, и даже как будто улыбается. Сакура старательно роется в памяти и пытается выдернуть хоть что-то. Улыбался ли Саске ей вот также ласково? Хоть когда-нибудь? Но в голове пусто. Она понимает, что видела эту неуловимую улыбку только со стороны, и никогда он не дарил её ей. Могла ли она просто забыть за столько-то лет? Вряд ли. Она ведь с жадностью ловила каждый его непривычный жест, запечатывая в памяти накрепко. Изо всех сил старалась верить, что наконец сумела пробраться в глубины его души и растормошить там что-то человеческое. Но разве суховатые слова Саске о том, что ей следует одеться теплее, могли сойти за заботу? Или то, как он отдал ей свою порцию жареной рыбы, когда она была беременна, было проявлением внимания? Теперь и не разобрать… Лишь после рождения Сарады Сакура, наконец, увидела то, чего не доводилось видеть никому. Не язвительную полуулыбку Учиха Саске, а настоящую, пусть и едва заметную. И именно это удалось запечатлеть на фотографии, словно доказательство, что Сакуре не почудилось. Что она это не выдумала, выискивая в поведении Саске то, чего ей так хотелось, и обманывая саму себя. Это фото они сделали почти сразу после возвращения из путешествия. Тогда же и купили этот огромный дом. Сакуре хотелось больше пространства для семьи. Ведь Саске мечтал возродить клан — верно? Кто же знал, что они понимали под этим совершенно разное… Сакура отворачивается и трёт покрасневшее лицо ладонями. В коридоре полная тишина и темень, значит, дети улеглись спать, и ей тоже пора отдохнуть. Робкая надежда скользит где-то на краю сознания — получится ли сегодня спокойно поспать? Измотанная, но готовая подскочить в любой момент и броситься лечить кого-то — в таком состоянии Сакура засыпает отлично. На диване в своём кабинете. Но в собственном доме, опутанном давящей тишиной, оживают призраки её несбывшихся мечтаний. Простынь кажется ледяной и колючей, подушка не хочет принимать нужную форму, одеяло то согревает до вспотевшей спины, то падает на пол… Сакура заворачивается плотнее, словно в кокон, и жмурится. Пальцы до боли впиваются в одеяло, словно это может удержать её в реальности и не позволит провалиться в очередной кошмар. Дверь, как всегда, открыта, и Сакура невольно вслушивается в единственные звуки, способные подарить ей покой. Сарада шелестит учебником и хмыкает. Нориаки причмокивает во сне и крутится. Сакура засыпает под эти родные сердцу звуки.